Дома зимовки Абена, стена к стене, выстроены в лощине с бурлящим родником. Вокруг источника — кусты. Окружает кустарник лес, подъезд к лощине холмист, а за нею и лесом — высочайшие белые горы. Меж сопок — камышовое озеро. Длинный дом Абена сразу за родником. А там — к горному перевалу прилепило сь одиноко стоящее с плоской крышей жилище его родственника ходжи Сатая.
Мамырбай миновал родник и приблизился к отгороженной с подветренной стороны байской коновязи. Строения — покоем, за широким въездом сразу загон для скота, способный разме стить в своих пределах не меньше пяти сотен лошадей. В тянувшихся сплошной стеной постройках на теневой стороне ряд ворот. Все они ведут в отделенные для овец и телочек хлева. Под крышей поперечной ухоже — кони. А солнечное крыло — жилье хозяев. Там комнаты самого бая, отдельно для двух его жен, отделены и женатые дети, есть и комнаты для гостей, уголки для работников и слуг, кухня и летняя кухонька, холодная — для хранения мяса…
Подходы к сараям чисто выметены. В загоне бродят две лошадки со спутанными веревками ногами.
Аксакал, привязав своего коня к столбу, хлопнул камчой по голенищу сапога и, отхаркивая, двинулся к низенькой двери, ведущей в байские хоромы. Погруженный в свои нелегкие переживания и к тому же отягощенный неиссякаемой слизью в гортани, крупный телом аксакал вошел в невероятно просторный коридор с гладкими стенами и как мальчишка замер в изумлении. А глаза не отстававшего от него Стельки, никогда в жизни не входившего в такое здание, выкатились шарами, челюсть отпала. Так и стояли бы они в изумлении с раскрытыми ртами, не зная, в какую из многочисленных дверей ткнуться, да из одной вышел молодой человек из прислуги, поздоровался и пригласил их следовать за ним. Аксакал, скрипнув порогом раскрывшейся перед ним двери, вошел в гостиную. Едва он присел на скамью, как слуга подскочил к нему, склонился и живо стянул с него сапоги. Стелька же так и стоял, застыв, как степной бал бал, в стороне. Надо же — для сапог нашелся обувной шкаф чуть ли не с комнату! Полы в доме намеренно уровнем выше, чем в коридоре, деревянные, потолки ровненько оштукатурены, выбелены. От двери отлично оструганные и подогнанные доски голые, в глубине комнаты они уже покрыты кошмой, коврами и одеялами. Между двумя окнами на дальней стене навис вентилятор. Стелька подумал: мельница, что ли? В нише у голландской печи — кованая кочерга, а под печной дверцей — блестит медью таз. Над самым почетным местом — торе, с перекладины свисают красный молитвенный коврик и два полотенца для омовения.
Мамырбая разместили в центральной из трех комнат для гостей. Слева комната была тоже уже заселена. Слышались невнятные голоса.
Вечерело. Молодой слуга зажег семь ламп, внес три голенастых стула из отполированной березы с резьбой и установил их в центре комнаты. Скрывшись, явился чуть позже со словами:
— Бай идет.
Аксакал подобрался, прочистил горло, поправил на себе жилетку, принял позу, достойную явления вельможи, и застыл. Вошел бай. Аксакал живо вскочил и с протянутыми руками бросился здороваться. Бай едва слышным голосом произнес несколько благосклонных слов.
Его сиятельство бай Абен был мужчиной еще хоть куда. Орел! Подтянут, рыжеватая борода расчесана по щекам, саблеус, носат, губа оттопырена, брови нахмурены, взгляд на белом лице непримирим. Осанка — как у батыра давно минувших славных времен. Рядом с ним аксакал Мамырбай кажется и не аксакалом вовсе, а так — пачкун.
Бай стоя протянул одну ногу за другой слуге, тот осторожно стянул с них сапоги и разгладил ладонями смятые вельветовые штанины. Сунув руку меж протянутых к нему ладоней Мамырбая, бай прошел мимо него и уселся на нежно выделанную шкуру черной козы.
Как дела? — только и спросил.
Аксакал в свою очередь принялся расспрашивать бая о его здоровье, о семье, о родных и близких, о его многотрудных заботах о мирянах. Тот же на все вопросы отвечал кратко:
Слава Аллаху.
Помолчали. Бай снизошел все же, присовокупил:
Желаю и вам достигнуть Его милости!
Пусть так и будет! — возрадовался аксакал.
Бай приказал слуге:
Позови людей из той комнаты.
Велел, и тут же появились несколько человек. По реплике бая, обращенной к аксакалу: «Устраивайтесь поближе», тот понял, что он зде сь самый уважаемый гость, и заважничал.
Из приглашенных гостей — судья Имамбай, Алдекей, Мусирали. Остальные двое — их приятели. В этом же порядке они и уселись, ниже аксакала.
Пока го сти здоровались, перед ними расстелили скатерть, высыпали горками на нее баурсаки, в двух местах поставили белые тарелки с золотыми плиточками масла, внесли огромный желтый самовар. С двух сторон самовара присели двое слуг и принялись разливать чай в красные фарфоровые чашки, ровненько выстроенные на черном подносе. В разливании чая е сть свой порядок: всякая суета исключалась напрочь, напиток в каждой пиале соответствовал положенному уровню и качеству, каждая из них имела свой адрес и не сталкивалась с другой ни на подносе, под носиком самовара, ни плывя в воздухе, над дасгарханом, руки разливальщиков чая на виду, видите: чисты, усердны и открыты, смотри,” ибо так положено — сидевшим во главе стола чай подавался густой, цвета темного золота, сливки в них из отдельного источника, а у тех, кто сидел ниже Мусирали, чай синел, напоминая городские чаепития в Семипалатинске. Здесь