С потерей кнута наступила для Койтеке и мерина новая эпоха. В ней окончательно воцарилось торже ство куцехвостой скотины. Назойливые покушения на его жилистые бока канули в прошлое. Долго теперь его шкуре не соприкасаться с мелькавшим мухой предметом. Для Койтеке же грянули непростые времена. Обломком кнутовища с размаха не врежешь по лошадиному тулову, удар выйдет чепуховый. Мерин между тем все замедлял свое перемещение по неровной степи. С таким ходом не добраться до тех пяти видневшихся темных силуэтов. И подрыгивал недоросль на хребте мерина, и ногами сучил, и орал, и материл, бился-злился, все без толку: мерин и ухом не повел. Пришлось идти пешком. Так торопился, что и не заметил, как черная ночь неотвратимо принялась поглощать все пространство вокруг.
К помутневшим горам то взбирался вверх по сопке, то катился по склону Койтеке. Шел трудно, но старался, как мог, удлинять шаг. Грубо сшитая обувка болталась на ногах, подошвы скользили, как на льдистых камнях. И все же, не останавливаясь, шагал, карабкался, плелся все дальше и дальше Вроде как вспотел. Снял потертую рваную шапку и поне с в руке, развязал пояс на дохленькой шубке. Прогулочка — что надо, разогрела его как следует, все тело зудело, на лбу колко выступали капельки пота. Чувствуя, что взмокла вся голова, натянул обратно на нее старый малахай. Так и тащился, переставляя ноги, пока душа держится, ничего не поделаешь. Началась метель. Добро, ни разу и в голову не взял, что идти ножкам придется немерено, не сбился, не заплутал. Не скоро, ох как не скоро, но все же наткнулся он на морду, вытянувшуюся к нему на длинной шее. От неожиданности завопил: «Прочь, рожа, шок!»
«Этот откуда взялся?!» — встревожились верблюды, но затем, разглядев, что перед ними всего лишь пеший мужичок, изумленно и насмешливо забрызгали: «Ыж — ыж!» — и, отвернув шеи, стали стремительно расходиться, встревоженные хрустом дрянного тулупчика Койтеке. Пришлось сбивать их в кучу, плохо — не было среди верблюдов вожака. Вот длинношеие собаки!
Догонишь, станешь разворачивать одного горбатого — другой уже отбежал в сторону, и так замотали они человечка, что в нем едва дух держался. Сбил стадо и погнал: «Пропади вы пропадом, собачье отродье!» Признаться — были у него причины для столь неласкового обращения с верблюдами.
Повернув, Койтеке только теперь осознал тот путь, который он отмахал, ступни были сбиты, кровоточили, каждый шаг давался с болью. Темень, метет. Но другого выхода не оставалось, как хромать дальше, стараясь не потерять обувку на подъеме. Привала не предвиделось, а ноги оледенели, стучали, как деревянные. Лед от ног поднимался по всему телу…
Дрожа и стуча зубами, гонит Койтеке верблюдов к аулу.
В это время почтенное общество объедалось жирным мясом в теплом доме бая, изгалялось над Мусирали, а
придурок бегал брюхатой бабой со своими пошлыми сценками, и гости, облегчаясь под наве сами, нахваливали бая: «Да, Бог ему дал!»
Пригнал Койтеке верблюдов, вошел, промерзший насквозь, в вонючую подсобку. Овчар вме сто сочувствия: «Замерз, бедняга, ау!» с криком навалился на него:
— Где мерин?
Койтеке, отирая побелевшее, белее белого, лицо несгибающимися пальцами, сквозь кашель еле смог ответить:
— Там… остался.
— Проклятый оборванец! Ты чего его бросил? А если его волки сожрут, что будешь делать? — принялся, ревя, стегать его словами чабан.
Койтеке в ответ лишь задыхался, безнадежно пытаясь хотя бы чуточку согреться, валился с ног.
Точи твердое точилом, мягкое скатай ладонью — простая, казалось бы, истина. Но ей последовала лишь подоспевшая к сыну бедная его мамаша:
— Койтеке? Покушал? Что ты лежишь?
Услышав лишь тихое поскуливание и дробь зубов, мамаша поспешила лечь рядом с сыном и обняла его, как могла, нежно.
Сыночек ткнулся в ее грудь лицом и судорожно заплакал. «Бедный, бедный ты мой, бедный, бедный ты мой!» — запричитала, вздрагивая, мамаша.