сладостями.
Мачеху усадили рядом с Акбилек, села она прочно, словно и не вставала никогда с этой точки. Сара пристроилась на коленях у Акбилек, отец сидел с мужчинами на почетном месте. Бабы, таща за собой детишек, набились в дом.
Акбилек скосила глаза на свою новую мать. Она оказалась смуглой женщиной с прямым взглядом из-под тонких век и изогнутых бровей, нос — короткий, сидит, надувшись, с вызывающим видом, словно непрестанно думает о чем-то недоступном для остальных. Сердце у Акбилек похолодело. Сара спряталась за Акбилек и застыла в неловкой позе, как козочка с вытаращенными глазками. Кажекен вернулся с отсутствующим взглядом, рта не раскрыл, молча скинул тулупчик, прошел к отцу и пристроился перед ним. Аксакал оглядел детей, что там у него в голове мелькнуло — неизвестно, только велел им:
— Не топчите сь тут, выйдите вон!
Ну как зде сь женщинам промолчать? Хозяину перечить не с руки, обратились к маленькой Саре:
— Эта тетенька… дорогая, приехала стать тебе мамой! Подойди к
ней!
Услышав сказанное, названая мама сама протянула девочке руку и произнесла:
— Иди-ка сюда.
Сара сжалась, отскочила и спряталась за спину Акбилек. Женщины участливо загалдели:
— Как не понять маленькую? Осталась сироткой! — и зырк в сторону Мамырбая.
Мамырбай отмолчался. Тоща бабы принялись прощупывать новоявленную соседку, заговорили с ней:
— Стесняется… ребенок ведь… Еще так надоест с ласками — не оторвешь от себя.
Одна из старух то ли от жалости к Саре, то ли забыв, что не оплакивать пришла покойницу, всплакнула, прижимая платочек к глазам:
— Е-е-й, на все Божья воля, ай
Нужно время, чтобы прижился в устроенном доме чужой человек, о котором и знать прежде не знали, слыхом не слыхивали. Приживется он или нет — предугадать нельзя. А может и всех прежних домочадцев подмять под себя. Аульные бабы эту философию в расчет не берут: сразу решили, что новенькую им приучить будет очень даже легко. Сара явно не желала приближаться к новой матери, а та тоже вроде как и не спешила проявить нежные чувства. Даже если та сама подойдет к ней, то по обиженному личику Сары видно, что непременно упрется ножками, не поддастся, губки не распустит.
Обида полнила глаза вдовы Орик, когда она кидала свой взгляд на аксакала, они словно говорили: «За что ты, старый козел, лишил меня моих детей, всего, что нажито, родного края, где все мило было мне и дорого? И что досталось взамен — вот эта скрученная борода?» И местные женщины ей не пришлись по душе: «Надо же, какие у них у всех жадные, жестокие глаза! Прямо вцепились в меня, тут же готовы со света свести». И подумала: «Надо бьпь с ними любезней. С чего они начнут, за какой кусок, в какую руку вцепятся?»
Выплеснув свои положенные в первый день эмоции, аульные бабы стали потихоньку расходиться. Остались несколько мужчин и парочка ближайших соседок. А те, кто отправился по домам, шли и обсуждали явление подержанной невестки.
Одна:
— Глаз у нее плохой, как у язычницы, нет, хорошим не кончится.
Еще одна:
— Губ не разжимала, наверняка скандалистка.
Следующая:
— Ишь, брови хмурила, сразу видать, что за штучка. Ничего, не велика птичка, хотя злобная, видно.
Стали сравнивать с покойной:
— Даже сравнить нельзя… Светлая память ей…
А когда прикинули, как будет теперь детям, то:
— Ай, эта не годится в матери, самка бессердечная.
Женщины отметили также, что никто из ее рода не
удосужился сопроводить Орик с должным уважением до нового ее дома.
— И что она из себя строит?
Уркия разливала чай и, преподнося пиалу Орик, внимательно следила за каждым ее движением. Та с невозмутимым видом, сдвинув колени, принялась пить чай, отвернувшись от всех присутствовавших. Это не понравилось Уркие. Так и хотелось сказать: «Только вот порог перешагнула, могла бы, дорогая, не корчить из себя невесть кого и к людям сидеть лицом, а не боком». Ей и в голову не приходило, что перед ней женщина, недавно пережившая смерть мужа, разлученная со своими двумя детишками; как бабе в трауре сидеть — только бочком, дайте пообвыкнуть! Уркия же представляла себе, что свежеиспеченная невестка непременно должна стремиться всем угодить, смущаясь, предложить себя в роли разливающей чай, по крайней мере, сиди и бди, чья пиала пуста, кому придвинуть тарелочку с маслом, где подтереть тряпочкой… да мало ли у приведенной вот только что новой хозяйки забот!
Дождавшись, пока разойдутся все гости, соседки начали стелить постель для новобрачных. Пожилая матрона принялась взбивать пуховую перину матери Акбилек, оглаживать ее и нежить. Эту картину Акбилек уже не в силах была перенести: кровь мгновенно вскипела в ней от возмущения. «Неужели правда, какая-то гадкая тетка уляжется на подушки ее ненаглядной мамы?! Да мама об нее ноги вытереть побрезговала бы, да что с вами, да вы же снова хороните мою маму!» От всего увиденного и больно, и тоскливо на сердце. После осквернения ложа матери Акбилек стало казаться, что эта чужачка непременно посягнет и на ее вещи, обкрадет ее — не иначе. И поняла, что под их крышу проник враг, враг мамы, ее враг. До этой обидной ночи Акбилек укладывалась спать с двумя детьми в привычной дальней просторной комнате, теперь же зде сь неродной человек, а она отправится спать с сестренкой и братиком в проходную комнату. Мысль, что эта чужая баба вытолкала всех с привычных, наспанных постелей, заслонила собой от них родителя, стала нестерпимой для нее. И подвела к ясной черте: теперь-то она навсегда потеряла отца.