Долго не могла Акбилек сомкнуть глаза. Мягкие шаги отца в той комнате слышались ей как конский топот на льду. Вот он укладывается, покашливает… Все слышно — и как звенят мониста этой женщины, как струится вода из кувшина… Закрылась одеялом с головой — лишь бы не
слышать, все равно все звуки достигали ее ушек. Раньше, когда в той комнате спала мама, то ничто не беспокоило ее слух. Теперь же каждый шорох, каждый шепоток, доносящийся оттуда, невольно привлекал ее внимание. Что там эта баба делает с отцом? Зачем тебе знать? Почему тебя это интересует? Да потому, что я сама уже не девушка и, наверное, знаю, что там делается. Неужели и старики на такое способны?
Отец всегда был ей отцом и никем иным. Представить не могла, что он, как все прочие мужчины… В ее головке выплыли какие-то странные позы, до стойные разве что грязных животных, какие-то движения тел… Отец, ужас, ай! представился как похотливый самец, не стыдящийся ничего, никого… Принялась гнать эти картинки, но на их место пришли другие. Те, которые… в них она то в объятьях Черноуса… то Бекболата, и ей самой захотелось мужской ласки. Страстно и сейчас. И ее, как ни странно, охватила настоящая женская ревность к отцу, улегшемуся с той бабой. Омерзительные и липкие желания так и маслились к ее губам, к ее грудям… Она понимала всю неестественность их, чувствовала глубокое отвращение к самой себе, металась в постели, не представляя, как она жить-то будет такой. Не понимая до конца причин возбуждения в ней женского начала, она задыхалась, сердце колотилось… измучилась до потери сознания, покуда окончательно не провалилась не то в сон, не то в обморок.
Утром новоявленная мамаша явно намеренно встала раньше всех и принялась таскаться туда-сюда: с звучными хлопками убрала постель, вышла за тазом для известных нужд своих и мужа, искала полотенце, вынесла таз, и все с размахом, с грохотом, показушно. За чаепитием она уже уселась не рядом с Акбилек, а устроилась на место матери, рядом с отцом. Под себя уложила вчетверо сложенное одеяло. Акбилек с сестренкой и братом оказались на другой стороне стола. В центре по-прежнему — отец. Однако по выражению его лица не понять: одобряет ли он сии перемещения или нет. Все не нравилось Акбилек — и то, как та сидит и как встает, и то, что тут же стала корчить из себя хозяйку дома, устроившись непременно у отцовской руки. Не желая обращаться к ней: «мама», Акбилек так и не решила, как эту тетку ей величать. С другой стороны, как не называть ее матерью, если она стала супругой отца ее семьи. Видимо, все-таки придется, чтобы угодить… не этой… конечно, а отцу. Как ни крути, мир считает эту женитьбу вполне нормальным делом, значит, и ей положено так считать. Иначе и не могло быть, не ей — Акбилек — нынче в чем-то и кому бы там ни было возражать. Вот так примерно все и обстояло. И в этом же и утешение для Акбилек.
Орик оказалась бабой работящей: с ходу, подвязав пояс и закатав рукава, влезла в изготовление конских колбас, не позволив ни одной бабе присвоить внутренний жир, вчера достававшийся бедным работницам. То же случилось и с самыми негодными обрезками, с сухожилиями да венами, велела все уложить в хозяйское корыто, даже селезенку и гортань:
— Все несите сюда! — распоряжалась она, раздувая ноздри.
Бабы переглядывались между собой и, провожая Орик презрительными взглядами, оттопыривали губы: — Вот утроба ненормальная, да кто она такая!
Что бы работницы ни делали — Орик там торчит, цепко следя, как разделывают туши, куда какой кусок уходит, как промывают кишки да забивают их каким мясом. Однако чем пристальней да суровей Орик следила за работой женщин, тем бабы назло ей принялись подворовывать даже то, на что прежде по совестливости и не посягали.