нищенствовавших бабенок; вторая состояла из крепкого большинства хозяюшек, вставших под знамена Уркии и Акбилек. Что же еще делать голытьбе, как ни лизоблюдничать перед домоправительницей аксакала, приползли и, как получалось, прикармливались со стола Мамьгрбая.
Коль дело дошло до партий, то туг действует принцип безжалостности, и в ход пошли самые немыслимые, кошмарные домыслы и клевета. Перебрали косточки всем — каждую щербинку, каждое пятнышко оголили, засветили. На свет вытащили даже столь меленькие тайны, скрыть которые способно даже брюшко вши. Копавшие столь усердно бабы, конечно же, не могли не дознаться о беременности Акбилек. Услышав эту весть, Орик обрадовалась, словно ее прежний муж ожил и вернул родных детей. Признаться, более всего в этом мире не хочется воочию увидеть, как враждуют две женщины. Если между двумя бабами встанет вражда в полный рост, то берегись: под разлетающийся пух и перья уже нет места ни стыду, ни совести, ни лицу нормальному человеческому, рты — язвы, души — вонь, столько навалят невероятной грязи, что только и ужаснешься. Если женщина взялась жалить, там и скорпиону только хвостик прижать. Женщина, пока жива, не прощает ничего.
Как только Орик узнала о том, что Акбилек носит под сердцем ребеночка, воскликнула:
А! Смотрю, охает, пыхтит, все норовит набок завалиться, думала, вся в мать пошла… пуговицы не застегивала на камзоле… вот почему чапан всегда на ней…
Теперь оставалось как можно ближе подобраться к падчерице, стала Орик вести себя так, словно совсем не помнит зла, заговаривала с Акбилек тепло, старалась угодить ей, в чем могла. Акбилек ничего не понимала и только удивлялась переменам, возникшим в мачехе.
Как-то раз Орик участливо обратилась к собравшейся выйти во двор Акбилек:
Живот простудишь, застегни пуговицы!
Акбилек задумалась: что это — подвох или действительно забота, еще более замкнулась, уныло, грустно хлопнула ресницами и молча вышла.
Еще один случай. Копаясь в сундуке, Орик наткнулась на сложенный вчетверо отрез сантопа и скроила себе камзол со складками, не преминув при этом вроде как посоветоваться с Акбилек. Сшить-то сшила, но носить не стала, все поглядывала на камзол Акбилек:
Дорогая, твой камзол словно сшит на меня. Давай посмотрим, как он в талии сидит, застегни-ка пуговицы.
До Акбилек наконец-то дошло, что мачеха хитрит, и, сняв с себя камзол, бросила ей со словами:
Что на мне рассматривать? Хочешь примерить — примеряй сама.
Окончательно не уверенная в своем подозрении, Орик встала чуть свет и, пробравшись к постели Акбилек, приподняла одеяло. Акбилек, почувствовав, что к ее животу прикоснулись чьи-то холодные пальцы, испуганно проснулась и вскрикнула:
— А… а… Что… кто это? — и вскочила.
Орик поспешила ее успокоить:
Ты раскрылась, вот я одеяло и поправила.
Все ясно! Вот вам девушка! Нет никаких сомнений, верно бабы говорили!
Отчего униженная, загнанная в угол женщина преследует другую, не менее ее несчастную, с неимоверным остервенением? Что Акбилек отняла у Орик, чего лишила? Все, казалось бы, при ней и осталось, калым выплачен. Что? А то, что продана она была и купил ее, разлучив с двумя детьми, не кто иной, как отец Акбилек. Все внутри ее разрывалось, когда она, видя двоих младших аксакала, думала о своих детях: «Что с ними теперь?»
Цепная собака свое зло вымещает, царапая все, до чего только способна дотянуться, а под рукой Орик оказалась, к своему несчастью, Акбилек.
Но не станем представлять Орик как безвозвратно взбесившуюся стерву. Постепенно дорогие байские вещи, обладательницей которых она стала, заслонили собой от Орик фигурки ее далеких детишек. Следить за богатством, преумножать его стало для нее новым захватывающим смыслом жизни. Изначальный повод для возмездия день за днем терял свою значимость, и скоро месть в Орик оторвалась от самого аксакала и, как самодостаточное чувство, стало искусством — занятием для души, когда выпадает свободный часик. Какое удовольствие иногда чуть подтолкнуть падающего! Ни с чем не сравнимое чувство, прелесть!
Среди животных человек — зверь. Какое наслаждение испытывает двуногий зверь, выискав запутавшуюся жертву! Разорвет не сразу, прежде покуражится, истязать любит стаей, чтобы видели, позлорадствовали, чтобы . похвалили, вот как ты, мол, его! А затем втоптать без следа в землю, каблуком по темечку. Особенно приятно расправиться с человеком, своей чистой, благородной жизнью вызывавшим у всех исключительное восхищение. Таких органически трудно переносить, не правда