ли? Согласитесь, что вы так смутились? Какого рожна какая-то личность выставляет себя безупречным человеком? Запачкать его до состояния себе подобного, чтоб ничем не выделялся.
В конце зимы Орик, посчитав, что аксакал полностью перешел на ее сторону и доверился ей, как никогда, решила окончательно покончить с Акбилек и сообщила ему о беременности дочери. Аксакал перепугался так, словно увидел перед собой вставшего на задние лапы скалящегося медведя:
— Ах! Ох!.. Брось… Брось! Ой!.. Ой!.. — только и нес.
Ну куца там ему отмахнуться! Баба заставила его поверить всем своим словам, в завершение, словно тому мало было, добила его тем, что уже и время-то наступило рожать. Аксакал растерялся, покрылся холодным потом и сжался. Мало того, что он до сих пор не избавился от чувства брезгливости к родной дочери, которое возникло в нем с самого первого дня ее возвращения, а тут на голову сваливается такая новость!
На днях он побывал у бая Абена и еще раз подтвердил, что не отдаст Акбилек замуж за Бекболата, а уже побывал в нужном ауле и там ладненько сговорился с новым сватом. Однако из этого другого места ответного шага так и не последовало. «Ни туда никак не спихнуть и здесь о ставить нельзя, да она одна обуза», — думал он, предпочитая уже даже не называть дочь по имени. «Если она умудрилась забрюхатеть, то могла бы сбросить выродка вовремя. Он же от русского. Да что там русский, да хоть и от казаха, все равно позорище какое — родить нагулянного ребенка! — слыханное ли это дело? Что еще может быть позорнее?» — говорил он и сплевывал. Святые, ай! Как теперь избавиться от этой? Куда ее запихнуть, чтоб глаза не видели? Душат таких, что ли? Забить до смерти камнями — узнает, что он чувствует! Связать по рукам-ногам — и в воду, что тогда скажет!
Душу аксакала разъедало желчное отчаянье, ему еда не еда, сидит сиднем в сарае, воля рассыпалась песком, а тут опять притащилась его баба и говорит:
— У твоей дочки схватки!
Глаза Мамырбая налились кровью, и он захрипел: вшьJ-Гони, гони… зараза! Сгинет пусть,
греховодница!
Видеть ее не хочу, видеть ее не хочу! — только и смог он произнести.
Крик его, действительно, был недолог, зато каков! Сову днем сорвет с ветки. Этой совой и кинулась к Акбилек Уркия:
Гонит! Гонит тебя из дома! Отец! Вставай скорей! Уходи! Уходи к своему. Есть свидетели, видели, как приезжал, как уезжал. Ну что нам с тобой делать, не убиться же?.. Здесь твой послед никто не замоет. •
Невозможно и высказать, как отозвались эти слова в душе и так мучавшейся и исстрадавшейся Акбилек. И все же она собралась с духом и, с трудом переставляя ноги, поддерживая руками живот, поковыляла от родного дома.
Ве сна сугробы разрыхлила золотой лопатой, земля под ними поплыла лужами со снежным крошевом. Куда ты? Стой! Обычный вечер, суматошно блеют козлята и ягнята, бросившиеся к соскам своих мамаш, тоже, надо сказать, не молчаливых. Ералаш!
Акбилек плетется среди этого гвалта и тает, как весенний снег, добралась до изгороди, за которой Уркия суетилась среди своих овечек.
Ойбай, ай! Да куда ты? Ты что! У нас дома посторонние!
Если так, тетушка, отведи меня в сторону и там придуши, убей! Все равно я мертвая! —
зарыдала Акбилек.
Оставь, не говори так плохо, — принялась успокаивать ее Уркия, а что делать?
Взяла ее под руку и повела в стоявшую рядом покосившуюся, сплюснутую землянку Черепушки. Так звали молодые женщины жившую там старуху. Нарожала она за свою жизнь много детишек, но только один из них выжил, дожил до зрелых лет. Теперь пас табун Мамырбая. Слыла она душевной порядочной старушкой; сидела тихо у себя в крошечной и темной, как могила, комнатке и вышивала и пришивала узоры на кошмах да нити плела для всего аула. В ее жилье и приличных одеял-то нет, на земляном полу — плетенка из чия, всякая рухлядь. Уркия ввела Акбилек в эту лачугу и принялась объяснять на ухо старухе произошедшие события.
— Ойбай-и! И что теперь мне прикажешь делать?! — воскликнула Черепушка и
принялась, сгорбившись, сооружать у печки ложе из старой циновки, потертых половиков и рваных одеял, затем вышла и, вернувшись с обрезками разных тканей, принялась сшивать их в лоскутину. В это время схватки у Акбилек то стихали, то усиливались, и сидеть не в силах, и лежать невмочь, и стонет, и скулит с перекошенным лицом.
Е-ей, дорогая, ай! Потерпи, потерпи! Донышко терпения — чистое золото, доверься Фатиме, святой Фатиме, — нашептывала старуха свои заговоры, осыпала роженицу пеплом, брызгала на нее водой и беспрестанно поглаживала ей живот. Когда схватки становились нестерпимы, Акбилек чуть слышно, сквозь стиснутые зубы взмаливалась: