От такой наглости немец чуть было не выронил птицу за борт
— Что ви есть такое говорить⁈ — завопил он, потрясая руками. — Этот птиц это обыкновенный 'Диомедея эксуланис! Странствующий альбатрос! Он есть давно описан герр Карл Линнеей! Наука не терпеть подобных…
— Ничего не понимаю по-немецки, Вильгельм Готлибович, — глядя на него с самым невинным видом ответил я, — только, раз это моя птица — правила тоже мои. Нет в названии фамилии «Толстой» — значит, сделки не будет. Ефимка сейчас ощиплет эту чайку-переростка и пустит в суп. Эй, Ефим!
Пока мы с Тилезиусом торговались за приоритеты в мировой орнитологии, я краем глаза заметил, как Архипыч тихонько подошел к виолончели и, зайдя за загончик с коровой, быстренько скрутил с нее металлическую струну. Все были увлечены нашим спором с Тилезиусом, и этой диверсии никто его не заметил.
Убедившись, что дело сделано, я великодушно взмахнул рукой, показывая, что спор окончен, я сдаюсь под напором аргументов моего высокоученого оппонента, бла-бла-бла.
— Ладно, уговорили, красноречивый вы наш. Тащите свою диамедею в спирт. Отдаю из глубочайшего уважения к вашим сединам. Цените! От сердца, можно сказать, отрываю!
Счастливый немец, бережно прижимая птицу к груди, радостно унёсся к себе в каюту. До грандиозного скандала по поводу кастрированной виолончели оставались считанные минуты, но… Но это явно была не моя проблема.
Архипыч, бледный, но довольный, протянул мне трофей — толстенькие, прочные басовые струны. Быстро забрав их, я, не теряя времени, принялся за дело. Ефимка за это время успел вырезать из куска белой жести блесну. Толстый пеньковый линёк стал основой снасти, а стальная струна — надёжным поводком. Чтобы немного замаскировать краденную струну, я обвил ее прядью пеньки.
Всё выглядело настолько добротно, что я сам собой гордился.
Торжественно подойдя на шканцы, я с размаху зашвырнул конструкцию в пенистый кильватерный след. Блесна запрыгала по волнам, ярко сверкая на солнце.
Ждать пришлось недолго. Резкий удар едва не вырвал линь из моих рук.
— Есть! — воскликнул я. Руки сами вспомнили, как это делается: никаких катушек, спиннингов — просто банальное перетягивание каната. Благо, тянуть веревку все же проще, чем режущую пальцы леску.
Рыбина сопротивлялась отчаянно. Она уходила в глубину, пыталась уйти под днище, рвалась изо всех сил, но стальной поводок держал намертво. Через пару минут борьба была закончена. Лангсдорф помог мне со своим сачком, и вскоре на доски палубы обрушилась отливающая золотом и зеленью великолепная дорадо.
Рыба выглядела так, будто её нарисовали для обложки какого-нибудь глянцевого журнала. Лангсдорф тут же выпросил ее себе «на опыты». Я, (как и все присутствующие), конечно, предпочел бы отправить ее на вертел, но наука требует жертв. Да и не последнюю же рыбу я выловил, в конце-концов?
— Не хотите назвать ее «Дорадо Толстого»? — на всякий случай спросил я ученого. Он почему-то отказался.
Странные они.
Второй заброс принёс ещё более внушительный результат. На этот раз это был упитанный тунец бонито, Тянул он так сильно, что я всерьез боялся навсегда утратить снасть. Но опыт взял свое, и вскоре тунец отчаянно забил хвостом, разбрасывая вокруг солёные брызги.
— Ну, ребята, — сказал я, вытирая пот со лба и глядя на улов, — теперь у нас будет пир. Гуляем!
В этот момент на шканцы вылетел Тилезиус. Его руки были по локти в крови, пропахшей спиртом, на лице — смесь ужаса, гнева и полного непонимания.
Ну понятно. Обнаружил, значит, пропажу.
— Где! Где есть мой бас⁈ — завопил он срывающимся фальцетом, хватаясь за кастрированный гриф инструмента. — Доннерветтер! Ви есть дикари! Варвари! Куда деваль мой струна⁈ Швайнэрай!
Я невозмутимо откинулся в шезлонге, поправил тёмные очки и сделал неторопливый глоток дайкири, наслаждаясь моментом.
— Ефим, — кивнул я лениво матросу, полностью игнорируя истерику Тилезиуса, — тащи эту морскую красоту на камбуз. Пусть кок живо сделает нам стейки на гриле. Аппетит, знаешь ли, на свежем воздухе разыгрался зверский.
Но покой длился недолго. Истошный крик вперёдсмотрящего с фор-марса нахрен разорвал всю идиллию. Примерно как выстрел из пушки на балу.
— Парус на зюйд-вест! Идёт наперерез!
На палубе тут же поднялась суета. Офицеры бросились к подзорным трубам, пытаясь разглядеть силуэт на горизонте. Я тоже поднял подзорную трубу. разглядывая узкий, стремительный корпус без опознавательных флагов.
— Гляньте на такелаж и обводы, — процедил сквозь зубы Ратманов, не отрываясь от трубы. — Похоже на алжирскую шебеку. Неужто берберы? Марокканские корсары?