Гопники сработали чисто и профессионально: заманили Коробицына в тёмный переулок, приставили нож к горлу, сняли всё до нитки, выгребли казённые и личные деньги, а заодно прихватили серебряную табакерку и любимые золотые часы.
— Батюшка! Фёдор Иванович! — раздался вдруг сзади срывающийся, сиплый вопль.
К нам, тяжело топая растоптанными сапогами и смешно размахивая руками, нёсся Захар Архипыч. Старик выглядел так, будто только что пережил Страшный суд.
— Да где же вы так задержались-то⁈ — запричитал он, сходу рухнув передо мной на колени прямо в грязь. — Уж я упрашивал господ мичманов, только что в ногах не валялся — просил взять меня на баркас, доплыть до берега, вас тут искать!
Пока Архипыч кудахтал, бегая вокруг меня и проверяя, целы ли пуговицы на камзоле, возле потерпевшего уже нарисовался Шемелин и пара посольских чиновников. Они громко охали, сетовали на «дикие канарские нравы» и всерьёз собирались писать официальную ноту губернатору.
Флотские офицеры, стоявшие у шлюпок, напротив, откровенно кривили носы.
— Ограбили, и поделом, — холодно процедил Ратманов, отворачиваясь к морю. — Это человек Резанова. Пусть Николай Петрович сам со своими людьми нянчится. Нам до штатских дела нет.
Слушать это бюрократическое нытьё и наблюдать за сословным равнодушием было откровенно тошно.
Старый Ярослав внутри меня брезгливо поморщился: «Ну вот, опять эта сословная хрень». А у молодого Федьки уже зудело: «Ща мы им мозги вправим».
— Позвольте, господа офицеры, — прерывая перепалку, я обвёл моряков тяжёлым взглядом. — Конечно, я прекрасно понимаю, что для вас приказчик Коробицын — просто мужик, торгаш и человек чужой партии. Но какого чёрта мы позволим какой-то гишпанской портовой швали безнаказанно грабить нашего соотечественника?
Окружавшие меня офицеры нахмурились.
— Он русский. Подданный нашего императора, которому мы все присягали служить. Он из нашей экспедиции, наконец! Если мы сейчас это проглотим и обойдёмся бумажными жалобами губернатору — завтра эти же уроды начнут снимать сапоги с наших матросов прямо на пристани. Честь Андреевского флага, господа, мы должны отстоять сами. По-нашему. По-русски. Без всяких жалоб, прошений и прочих канцелярских соплей!
Ратманов нахмурился, Ромберг задумчиво потёр подбородок. Призыв к защите чести русского флага сработала на флотских безотказно.
— Свиньи гишпанские! — первым поддержал меня горячий Головачёв. — Я с вами, граф!
— И я, — твёрдо добавил Ромберг. — Честь мундира дороже.
Ратманов тяжко кивнул, кладя широкую ладонь на эфес кортика.
— Ваша правда, Фёдор Иванович. Негоже русским морякам прятаться за бумажками, когда своих грабят.
— Ну что, господа, — хищно улыбавшись офицерам, я перевел взгляд на трясущегося Коробицына, — приступим к делу. Шемелин, увезите этого нудиста на корабль, пока он нам тут всю репутацию не испортил. А мы пойдём возвращать экспроприированное.
— Прекрасно. Но как вы хотите это сделать? — набычившись, спросил здоровяк Ратманов.
В раздумье кинул я взгляд на полупустую набережную. Как-как… Известно, как! Искать канарских бандюганов по местным притонам вслепую — гиблое дело. Портовые крысы всегда прячутся в щелях, выползая на запах денег.
Наживка нужна. Причем правильная, чтобы эта мразь сама к нам прискакала.
— Господа, ловим на живца. Нужен доброволец. Кто-то, кто выглядит достаточно богато и при этом вполне безобидно, чтобы привлечь внимание этой швали!
Нехорошо улыбнувшись, я перевел взгляд на жмущегося к шлюпке Архипыча.
— Захар Архипыч, дорогой, иди-ка сюда, ближе!
Старик подошел, недоуменно моргая.
— Скидывай-ка свой лапсердак, — скомандовал я, решительно подталкивая упирающегося камердинера в круг офицеров. — Будем из тебя иностранного инвестора делать.
— Да как же это, батюшка Федор Иванович? — замотал головй старик, попятившись. — Какого такого инвехтора?
— Такого, что и ограбить не грех! Давай живее!
Оглянулся по сторонам в поиске, кого бы раздеть, чтобы сделать из моего Захарыча денди. Увы, раздеваться пришлось самому: в цивильном платье был я один. Флотские офицерские мундиры на это дело совершенно не годились.
Скинув с себя щегольский сюртук из тонкого синего сукна и высокий шелковый цилиндр, я остался в одной тонкой рубашке.
— Надевай, Архипыч, — впихнул я ошалевшему старику свой сюртук. Он оказался сильно широк в плечах, рукава тоже длинноваты. Ну да ничего, ночью сойдет. Небрежно нахлобучил ему на голову цилиндр, сам же ловко перехватил у него свой поношенную, пропахшую табаком ливрею и набросил себе на плечи.