— Котел сюда. Большой, неглубокий, — без лишних объяснений скомандовал я.
Котел нашелся. Под моим присмотром Архипыч набил его песком, и поставил на самый край чугунного судового камбуза. В центр песчаной горки я аккуратно вдавил огарок восковой свечи. Кок смотрел на это священнодейство выпученными глазами.
— Руби армстронгову говядину. Трамбуй в банку, — приказал я повару.
Мужик замялся. Пришлось наорать. Только после этого он споро застучал ножом, жесткие куски полетели в банку.
— Заливай прованским маслом. Под самое горлышко, чтобы воздуха не осталось. И закрывай.
Воск на песке начал плавиться. Температура стабилизировалась. Колба по самый воротник ушла в горячий песок.
— Следить за свечой. Расплавилась — сдвигай котел. Застыла — двигай к огню. Часа четыре пусть томится. Испортишь ужин — лично на рею вздерну.
Слухи по деревянному корыту разлетаются быстро. К полудню на камбуз потянулись первые зрители. Офицеры заглядывали в душную, затянутую сизым дымом конуру по одному и парами. Ну а как же. Граф окончательно свихнулся: жарит песок, да еще и со свечкой. Левенштерн сунул нос, молча вытер мокрую шею. Вытаращился на котелок. Ратманов вообще скривился так, будто я тут корабельных крыс живьем жарю.
Между тем дело шло. Песок грелся, воск плавился лужицей. Внутри плотно закрытой стеклянной банки лениво шевелилось в масле мясо. Зрелище для девятнадцатого века дикое. Алхимия, блин. Впрочем, никто ничего не спрашивал. Только смотрели на меня как на буйнопомешанного, крутили головами и сваливали обратно на свежий воздух, подальше от раскаленного камбуза. А я сидел на шатком табурете и просто тупо молился, чтобы швейцарские стеклянные банки не лопнули от перепада температур.
Иначе лопать нам всем гамбургскую солонину до самой Бразилии.
Вечерняя трапеза в кают-компании началась в гнетущей тишине. На стол подали моё варево. Офицеры с явным подозрением ковыряли вилками маслянистые куски.
Не без волнения я первым попробовал собственное художество. Ни разу еще мне не доводилось делать мясо су-вид на таком примитивном оборудование. Мало ли что могло пойти не так…
Хммм… А что, неплохо! Жёсткие волокна и жилы полностью растворились, превратившись в нежный гель. Говядина буквально таяла на языке.
— Чего сидите, господа! Попробуйте, это вкусно! — промычал я с набитым ртом.
Первым рискнул Левенштерн. Положил мясо в рот, начал жевать… Затем послышалось одобрительное мычание.
Тут все навалились на ужин. Тарелки опустели в рекордные сроки, а кают-компания взорвалась комплиментами в мой адрес.
— Граф, вы — гений! — пробасил Ратманов, салфеткой вытирая жир. — Такую говядину даже в самом Петербурге не каждый день испробуешь!
Короче, технология из будущего сгладила ущерб от алчного британского монополиста. А палубная корова получила амнистию и продолжила жевать сено в полном блаженстве.
Несколько дней мы плыли, подгоняемые хорошим пассатом. Миновали острова Зеленого Мыса. А затем ветер над Атлантикой внезапно сдох. Шлюп замер посреди экваториальной жары, как муха в янтаре. Черный корпус нагревался так, что над палубой появлялось марево, как в пустыне.
От нечего делать все занялись разными хобби. Ромберг пиликал на скрипке (благоразумно не оставляя ее на палубе). Резанов со своими клевретами дулись в карты (благоразумно не приглашая меня). А «живописец» Курляндцев малевал морские виды.
После нескольких дней за мольбертом он гордо выложил на стол кают-компании пухлую папку с набросками.
— Извольте взглянуть, господа! Виды берегов Тенерифе. Наброски с натуры!
Полотна пошли по рукам. Моряки хмуро разглядывали перемазанные краской листы. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.
— Совершенно не похоже, — вынес суровый приговор прямолинейный Ратманов.
— Мазня какая-то, — фыркнул Головачёв, брезгливо отодвигая рисунок. — У тебя, братец, гора на больного верблюда смахивает. Перевёл ты, братец, казенную бумагу, и только.
Академик густо покраснел и судорожно сгрёб свои эскизы обратно в папку. Похоже, место живописца экспедиции ему досталось по блату. Примерно как и мне.
Ученые вовсю мерили глубины, топя в водах разные хитрые приборы. Вода по ночам мерцала мертвенным зеленоватым светом. Тилезиус с Лангсдорфом долго спорили о природе этого явления, но так ни до чего и не договорились. Из фосфоресцирующей жижи выныривали лоснящиеся спины дельфинов, терлись о борта, фыркали и уходили на глубину.
Пользуясь безветрием, Крузенштерн приказал поменять оснастку. Старые паруса ползли по швам. Ткань просвечивала на солнце, как марля. Обрывки паруса летали по палубе. Наступив сапогом на широкий кусок парусины, я поднял его, рассматривая ближе, и тут мне пришла в голову мысль.