— Что вы имеете в виду, Иоганн Каспар? — нахмурился старший офицер Ратманов.
— Надо ежечасно замерять температуру забортной воды! — охотно пояснил Горнер. — Огромная масса льда неизбежно охлаждает воду вокруг себя. Как только ртутный столб резко пойдет вниз — значит, впереди смертельная преграда. Это непреложная физика, а не гадания по облакам!
— Ваша физика может стоить нам жизни! — возмутился Лангсдорф, хлопнув ладонью по столу. — В этих широтах полно слоистых течений. Ртуть упадет из-за холодного водяного ключа, мы в панике изменим курс и как раз влетим в настоящий айсберг! Глаз опытного моряка надежнее любой стекляшки!
— А глаз в тумане видит ровно на три сажени! — парировал покрасневший Горнер. — Оптические наблюдения здесь абсолютно бесполезны!
— Довольно! — властно оборвал их спор Крузенштерн, ударив кулаком по дубовой столешнице. — Не время для академических диспутов. Будем использовать оба метода. Горнер, организуйте замеры воды. Ратманов, поставьте лучших людей на марсы высматривать отблески.
Мы приняли все меры, но океан умел играть не по правилам.
Однажды ночью, сквозь густейший белесый туман мы услышали прямо по курсу ужасный, ни на что не похожий рев буруна. Крузенштерн был страшно обеспокоен. Он приказал свистать всех наверх, расставил людей буквально везде: на блиндарее, на гальюне, на шкафутах и даже на самых нижних ступенях забортных трапов, почти у самой ледяной воды.
— Слушать в оба! И смотреть по низу! — кричал в темноту капитан.
Я спросил у Ратманова, что все это значит.
— Это старый морской прием! — пояснил Макар Иванович. — Чем ниже ухо и глаз к поверхности воды, тем скорее можно увидеть белизну льда и расслышать шум прибоя. У самой воды туман всегда реже, а звук распространяется иначе!
Весь шлюп замер в напряжении. Мы безмолвно стояли на обледенелой палубе, вслушиваясь во все, что нарушало зловещую тишину полярной ночи
— Впереди затемнело! Бурун яснее! — закричал вахтенный.
— Поворот через фордевинд! — рявкнул капитан.
Шлюп нехотя повиновался. В считанных саженях от борта проплыла гигантская ледовая гора, высотой больше нашей мачты. Его изрезанные волнами бока отзывались гулким ревом на удары зыби.
Призрак «Титаника» встал в моей памяти. Ё-мае! Мы едва разошлись в темноте со смертью.
С появлением льда жизнь на корабле превратилась в медленную пытку. Мороз держался на отметке в два градуса, и к этому добавлялась сильнейшая влажность. Одежда не просыхала сутками; от чугунной пушки в моей каюте веяло таким ледяным холодом, словно в углу лежал покойник. Чтобы мы окончательно не окоченели, Крузенштерн приказал калить в камбузе пушечные ядра и разносить их по офицерским каютам — это было единственное тепло, которое мы знали.
Затем пришла настоящая буря! Снег несло горизонтально, забивая глаза и рот. Такелаж и паруса покрылись льдом толщиной в два дюйма; сверху постоянно падали куски льда, угрожая разбить голову любому, кто зазевается на палубе. Качка была такой, что повар не мог сварить даже жидкой похлебки — мы грызли сухари с солониной и грелись только чаем да пуншем.
Отчаяние начало просачиваться сквозь офицерскую выдержку. Однажды Головачев, чьи нервы сдали первыми, закричал, услышав шум прибоя: «Земля!». Мы бросились к борту, но увидели лишь тушу мертвого кита, о которую с грохотом разбивались волны.
— Нет здесь никакой земли! — сорвался на крик лейтенант, явно поминая моего несчастного альбатроса. — Мы не встретили ни пингвинов, ни морской травы! Ни одного признака суши! Мы погибнем за вашу гордыню, граф!
Крузенштерн зашел ко мне тем же вечером.
— Федор Иванович, — тихо сказал он. — Если через два дня мы не увидим берега, я ложусь на обратный курс. Я не имею права губить людей ради призраков.
Следующие два дня оказались натуральной пыткой. На палубе царило мертвенное молчание, прерываемое лишь жалобным скрипом обледенелых снастей да глухими, утробными вздохами океана. Мы шли вслепую, каждую секунду ожидая, что из белой пелены на нас вынырнет смертоносная ледяная стена и вспорет днище шлюпа, как консервный нож.
Время ультиматума неумолимо таяло. Крузенштерн стоял на шканцах неподвижно, как соляной столб, сжимая в побелевших пальцах подзорную трубу. Я раскуривал уже третью сигару подряд, чувствуя, как даже сквозь роскошную соболью шубу под кожу заползает липкий, первобытный страх. Головачев нервно кусал губы, Ратманов до хруста в костяшках вцепился в поручни.
Матросы, расставленные на марсах и салингах, страшно мерзли от ветра, соленых брызг и мокрой, непросыхающей одежды. Их ресницы покрылись инеем, глаза невыносимо болели и слезились от бесконечного, отчаянного вглядывания в слепящую белую пустоту. Морозные иллюзии играли с разумом: каждые полчаса кому-то мерещились то черные скалы, то полосы земли, которые при приближении таяли, оказываясь лишь издевкой — игрой теней в сгустках тумана.