Следующий клочок суши оказался истинным двуликим Янусом, едва не обманувшим всю нашу штурманскую службу. С носа он выглядел как абсолютно монолитная, неприступная гранитная скала, о которую с яростным ревом разбивались океанские валы. Мы уже собирались обойти его стороной, как вдруг, стоило шлюпу подойти под определенным углом, каменная стена словно разъехалась в стороны. Прямо в теле острова открылась узкая, искусно замаскированная туманом расселина.
Крузенштерн выслал в пролив баркас. Войдя в узкий проход, мы словно попали в другое измерение: внутри остров оказался… пустым! Суровые скалы гигантским кольцом окружали огромный, тихий залив. Отличная внутренняя бухта!
Гребцы поначалу онемели от такого поворота, потом один немолодой матрос смачно сплюнул за борт и почесал затылок:
— Гляди-ка, братцы… Снаружи — кремень, как одна гора, значит. А внутри пустой. Ну и жулик! Команда дружно загомонила, мгновенно окрестив новоявленную землю «Жуликом».
Иван Федорович, задумчиво вглядываясь в очертания скрытой бухты, повернулся ко мне с тонкой, весьма двусмысленной усмешкой:
— Знаете, Федор Иванович… Эта земля — вылитый портрет вашей сиятельной персоны. С парадного фасада — граф, блестящий гвардеец и благородный аристократ, а внутри — бездна коварства, азарта и разных непредсказуемых маневров. Пожалуй, я нареку это место вашим именем: остров графа Толстого.
— Вот это разговор! — расхохотался я от души, выпуская густой клуб сигарного дыма. — Прекрасный выбор, Иван Федорович! Но «Жулик» звучит куда честнее, понятнее и, признаться, гораздо роднее моему сердцу, чем любой титул или моя собственная фамилия. Петербургский свет точно оценит иронию. Одобряю матросскую геодезию!
Тем не менее, такое название Крузенштерн наотрез отказался записывать в судовой журнал. Остров остался официально безымянным. Ну а неофициально иначе, как «Жуликом», его не называли.
Между тем Лангсдорф становился положительно невыносим. С каждым новым островком он все более утверждался во мнении, что континента никакого нет и я должен ему тысячу гиней. Завёл, гад, специальную записную книжку, куда с педантизмом берлинского ростовщика вносил события нашего героического плавания. Каждое утро он выползал на палубу, протирал очки и осведомлялся:
— Доброе утро, граф. В какой валюте предпочтёте выплачивать долг? Тысяча гиней — сумма солидная. Векселями лондонских банков или полновесным золотом?
— Могу борзыми щенками, герр доктор. Или шкурами тех пингвинов, которых вы тут ловили. Вам же для науки надо?
Тем не менее, пример книжного червя показался мне достойным внимания. И я завёл амбарную книгу и торжественно объявил об открытии «Букмекерской конторы графа Толстого». Принимались ставки на всё: найдём ли материк до конца недели, кого первым скрутит при качке, и в какой именно день Лангсдорф отморозит нос. Офицеры морщились и делали вид, что это их не касается. Но по ночам их денщики тихо передавали мне вполне реальные пиастры и записочки со ставочками.
Но главная проблема никуда не делась: я обещал континент, а не россыпь пингвиньих островов. Отдавать тысячу гиней этому выскочке было абсолютно невозможно. Антарктида же существует, я точно знаю! Пацаны бы не поняли.
Вечером я зашёл в каюту к Крузенштерну и плотно прикрыл дверь.
— Иван Фёдорович, разворачиваться нельзя, — сказал я без предисловий. — Империи нужен континент, а не архипелаг из засранные пингвинами островов. Идём дальше на юг!
Крузенштерн, однако, тяжело покачал головой.
— Граф, это слишком опасно! Впереди сплошные льды, столкновения с ними корабль может не выдержать!
— Зато наши имена впишут в историю так, что Джеймс Кук в гробу перевернётся! Вы представляете — целый континент!
Капитан помедлил, потом ответил:
— Могу выделить один день для движения на юг. Потом — поворачиваем обратно!
Увы, целого дня у нас не вышло. Только я задремал в гамаке, как шлюп словно на полном ходу влетел в каменную стену.
Сначала по ушам резанул чудовищный, зубодробительный скрежет — звук раздираемой медной обшивки и лопающихся дубовых шпангоутов. Следом обрушился тупой, сокрушительный удар, от которого весь корабль судорожно подбросило от киля до клотика.
Меня словно катапультой вышвырнуло из гамака. Я с грохотом рухнул на доски, больно приложившись плечом, и едва успел инстинктивно откатиться в сторону. Тяжеленная двенадцатифунтовая пушка, стоявшая прямо в моей каюте, с диким визгом рванула крепежные тали. Толстые смоленые канаты натянулись до звенящего хруста, удерживая многопудовую чугунную смерть буквально в дюйме от моей головы. Сорвись она с креплений — и от сиятельного графа Толстого остался бы только кровавый блин на палубе.