В каюту ворвался Архипыч, заголосил белугою:
— Матушка заступница! Упокой Господи наши души грешные! Днище пропороли! Тонем, барин, ой тонем!
— Пасть закрой и дай сапоги! — рявкнул я, стряхивая с себя оцепенение и набрасывая прямо на рубаху соболью шубу.
Выскочил на палубу, где уже царил полный бардак. Судя по всему, мы словили «гроулер» — коварную, чертовски тяжелую глыбу льда, сидевшую глубоко под водой — прям медвежий капкан в темном лесу. Кто-то дико выл сорванным голосом, кто-то в панике крестился, не понимая спросонья, куда бежать.
Из носового люка вылетел плотник — белый, как антарктический снег:
— Пробоина! Братцы, днище вспороли! Вода хлещет, тонем!
Наружу вывалились ученые мужи. Офицеры застыли, глядя на Крузенштерна. А капитан медлил с приказами: пытался выяснить, что именно произошло.
Всё, что было во мне туристического и гедонистического, испарилось в ту же секунду. Щёлкнул другой человек — тот, который умеет крутиться, когда хочет жить..
Вскочив, я схватил за грудки Головачева и встряхнул так, что у лейтенанта клацнули зубы.
— Заткнулись все! — проорал я, перекрывая голосом и бурю, и плеск ледяных волн. — Жить хотите — слушать мою команду!
Паника на секунду захлебнулась.
— Плотник! — я ткнул пальцем в обмершего мужика. — Берёшь кусок парусины, вяжешь концы к четырём углам — и заводите под нос снаружи. Давление воды само вдавит ткань в пробоину, собьёт напор. Бегом!
— Слушаюсь, ваше сиятельство!
Поучив конкретный приказ, мужик мгновенно ожил и бросился исполнять.
— Ратманов! — я развернулся к старшему лейтенанту. — Подготовьте капитальный пластырь. Кок и плотники — котлы на огонь, весь животный жир и сало с камбуза в кипяток. Три слоя тяжёлой парусины, проварить, прошить, и завести поверх первой заплатки. Живо!
Тут из трюма доложили: воды по пояс, прибывает.
— Все вневахтенные — к помпам! — включившись в процесс, скомандовал Крузенштерн.
Матросы бросились к ручным насосам, но сил после штормов почти не осталось. Скинув соболью шубу, швырнул её прямо в руки онемевшему Архипычу, и в одной рубахе спрыгнул на шкафут.
Оттолкнул выбившегося из сил матроса, вцепился в ледяной рычаг помпы.
— Качаем, братва! Навались! Кто будет филонить — лично скормлю пингвинам! А та смена, что откачает больше — получает бочку моего лучшего ямайского рома. Давай, погнали! Качаем так, чтобы жопы дымились!
И мы заработали. Полночи я качал эту проклятую воду рука об руку с простыми матросами. Ладони горели, дыхание срывалось, над шкафутом витал трёхэтажный мат — в эти минуты он успешно заменял нам молитвы. Глядя, как сиятельный граф надрывается у помпы наравне с ними, матросы нашли силы, которых, казалось, уже не было.
К утру мы взяли течь под контроль. Двойной пластырь из проваренной в жире парусины намертво присосался к пробоине. Конечно, все еще текло, но помпы уже уверенно справлялись с приходом воды.
Потом, поутру я сидел на бухте канатов и рассматривал мозоли. Рядом опустился Крузенштерн — такой же мокрый, серый с недосыпа.
— Вы спасли корабль, граф, — хрипло сказал капитан. — Но с такой течью идти дальше во льды — чистой воды самоубийство. Так что Антарктида отменяется! Поворачиваем к «Жулику» — чинить днище!
— Абсолютно согласен, Иван Фёдорович. — кивнул я, выжимая край рубахи, не понимая, вода это, или пот. — Героизм — прекрасная вещь, но я предпочитаю быть живым инвестором. Плывём на «Жулика».
Мимо робко прошёл Лангсдорф. Перспектива потонуть здорово охладила пыл нашей ученой братии. Так что в этот раз он почему-то даже не заикался про гинеи. Зато я решил сам поднять этот больной вопрос.
— Доктор! — окликнул я его с широкой улыбкой человека, который ничего не забывает. — Наш спор приостановлен в связи с форс-мажором непреодолимой силы. Видите –пришлось повернуть назад. Так что гинеи вы получите, когда рак на леднике свистнет!
Тот скривился, но промолчал.
Лязг помп не смолкал всю дорогу. Израненная «Надежда» ползла к укрытию, и каждый ход насосов отдавался в ушах, как метроном. Все вздохнули с облегчением, когда впереди показался заветный остров.
Мы осторожно, буксируемые баркасом на веслах, втянулись в узкий проход. Красота! Снаружи бесновался антарктический шторм, внутри бухты стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с такелажа.
Но отдыхать было некогда. Чтобы залатать пробоину, нужно было вытащить её из воды. И Крузенштерн скомандовал килевание.