Крузенштерн, однако, не собирался тут задерживаться. «Невы» Лисянского не было — ни корабля, ни следа. Попытки купить провиант закончились безрезультатно: кроме бананов, ничего купить не удалось. Уже во второй половине дня Иван Фёдорович велел сниматься с якоря и готовиться к курсу на Маркизские острова.
— Стоп. Иван Фёдорович, я категорически протестую! — воспротивился я. — Дайте хотя бы покататься! Я эту бальзовую доску через весь мыс Горн тащил не для того, чтобы смотреть на волны в подзорную трубу.
Крузенштерн поморщился.
— Граф, вы, несомненно, незаурядный человек, и мы вам многим обязаны. Но ваши выходки доведут вас до каторги!
— Вот там и поговорим! — подмигнул я капитану. — Ефимка! В трюм! Достань мою особую доску. Ту, что в Бразилии делали, помнишь?
Денщик вскоре выволок на залитую солнцем палубу мой лонгборд — три метра бальзового дерева, с любовью выструганного в доску для серфа. После испытания в Санта-Катарине я еще довел обводы, и теперь очень надеялся на плавный ход. Но оставалась одна проблема — сцепление. Дерево бальза — лёгкая, как пробка, держится на воде так, словно тонуть для неё принципиально невозможно, но вот отшлифовать поверхность невозможно: не та фактура у древесины. Зато можно было натереть чем-то водоотталкивающим. Специального воска, разумеется, не было, так что я велел принести с камбуза кусок вытопленного тюленьего жира и принялся натирать поверхность круговыми движениями.
На шканцах появились Головачев и Ратманов и дружно уставились на доску. Я еще не показывал команде, как на ней кататься.
— Позвольте полюбопытствовать, граф, — Головачев брезгливо принюхался. — Что это за сооружение? Вы решили гладить кружевные рубахи прямо на палубе? Или это колодка для провинившихся матросов?
Ратманов усмехнулся, поддерживая коллегу.
Отложив жир, я, не торопясь вытер руки о ветошь, глядя на офицеров с искренним сочувствием к их кругозору.
— Темнота вы, господа. — Это не гладильная доска, а билет в пантеон полинезийских богов. Называется «серф».
— Серф? — Ратманов нахмурился. — И что с ним делают?
— Укрощают океан. Запомните этот день, господа. Вы увидите первый в истории российского флота заезд на океанской волне.
Офицеры удалились, обмениваясь многозначительными взглядами. Кажется, что-то там было про тропическое солнце и мозги. Ну ничего, еще увидите. Ефимка, доску за борт! — я перемахнул через фальшборт. — Заберёте на обратном галсе!
Океан встретил меня длинной, роскошной волной. Я выгреб на лонгборде навстречу прибою, поймал отменный гребень и встал в полный рост. На корабле смотрели на меня во все глаза, да и на берегу вскоре собралась толпа: белый человек, летящий по воде на куске дерева, явно не входил в местный список привычных явлений. Аборигены бежали вдоль берега за моей волной, самые проворные карабкались на камни, чтобы разглядеть получше.
Высадившись на каменистый пляж, я не стал торопиться. Пока «Надежда» спешно маневрировала, спуская шлюпку, осмотрел местные плантации сахарного тростника, без лишних церемоний влез на основание одного из монументов и по-дружески похлопал каменного истукана по хмурому носу. Местные окружили меня, рассматривали со всех сторон, тыкали в доску пальцем. В общем, было прикольно.
Шлюпка подобрала меня, когда солнце уже клонилось к закату. минут через двадцать. Я поднялся на борт под взглядами офицеров — молчаливыми и красноречивыми одновременно — небрежно отряхнул ступни от песка и подмигнул Крузенштерну:
— Галочку поставили, сувенирных лавок нет. Волны хороши, сервис на троечку. Плывём на ваши Маркизы, капитан!
С каждым днём теплело. Шлюп шёл к тропикам, погода была великолепна, но провизии становилось всё меньше. Вернее говоря, все меньше хорошей провизии: солонины и бразильского риса у нас было в избытке. А вот свежей свинины и кур для кают-компании не хватало. На корабле начали вспыхивать некрасивые, мелкие ссоры из-за еды.
Особенно отличились наши учёные. За обедом в кают-компании так повелось, что сначала еду подавали им. Нисколько не смущаясь, немцы накладывали себе порции с таким энтузиазмом, что офицерам, (даже капитану) доставались жалкие крохи. В довершение всего, после обеда они повадились утаскивать еду к себе в каюту и там тихо хомячить в одиночестве. Лично я с голоду не страдал, у меня имелся собственный окорок и запас вяленого хамона. Но такое нарушение общего порядка терпеть было невозможно.
Последней каплей стала последняя на борту курица. Едва закончился обед, Лангсдорф и компания, переглянувшись, разобрали лучшие куски и разошлись по каютам. А Крузенштерн еще даже не обедал — он задерживался по службе. Короче, капитану предоставили честь лопать солонину с матросами.