В кают-компании немедленно накрыли стол. Наши офицеры наперебой расписывали гостям антарктические приключения: ледяной ад, гроулеры, пробоину, пластырь из проваренной парусины. Лисянский слушал внимательно, искренне восхищался — но по мере рассказа лицо у него постепенно вытягивалось. Когда офицеры ненадолго отошли, Юрий Фёдорович пересел поближе к нам с Крузенштерном и заговорил вполголоса:
— Всё это, конечно, форменный героизм, господа. Но у меня для вас пренеприятнейшее известие. Камергер Резанов в совершеннейшем бешенстве!
— Что случилось? — я отпил ром. — На «Неве» кормят плохо?
— Граф, не паясничайте! — Лисянский махнул рукой. — Ему пришлось всю дорогу от Бразилии до этих Маркизских островов плыть со всей свитой на моём шлюпе. И ладно бы просто плыть — он и его свита ютились в моей капитанской каюте, перевернув там всё вверх дном. Ей-богу, я от этих столичных чинуш едва рассудком не тронулся! Невозможные люди! Раз двадцать я порывался отдать приказ выкинуть господина посла за борт на корм акулам. Не знаю, каким чудом Господь уберег от этакого греха! В общем, Иван Фёдорович, держитесь: Резанов сейчас приплывет и устроит вам такой разнос, что мало не покажется.
Предупредив нас, Лисянский отбыл обратно на «Неву».
Крузенштерн остался стоять на палубе. Бледный, тихий — с видом человека, которого только что ударили чем-то тяжёлым и не сразу понятным. До капитана доходило: наш самовольный уход во льды и технично слитый на другое судно полномочный посол в юридическом поле Российской империи назывались очень коротким и страшным словом — бунт.
Я подошёл к Ивану Фёдоровичу сзади и положил руку ему на плечо.
— Отставить панику, капитан. — Я говорил негромко, но внятно. — И лицо попроще! Вы великий первооткрыватель, а не подсудимый. Давайте так: работаем по схеме «всё валим на Толстого». В конце концов, я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать. Резанов — чиновник, я — граф. Посмотрим, чья карта старше.
Крузенштерн вдруг вскинул подзорную трубу, остро вглядываясь вдаль: со стороны «Невы» уже шла шлюпка. На носу, вцепившись в борт, стоял Николай Петрович Резанов. Даже с почтенного расстояния было видно, что человек не в себе.
Едва нога Резанова коснулась палубы, над бухтой разнёсся крик:
— Изменники! Висельники! Бунтовщики! — камергер орал и тряс перед носом Крузенштерна какими-то бумагами. — Вы сорвали императорскую миссию! Бросили меня в Бразилии! Ушли черти куда, наплевав на волю государя! Под трибунал вас всех! Сгною! Разжалую!
Крузенштерн при полной выдержке с подчёркнутой официальностью произнёс, кивнув в мою сторону:
— Николай Петрович, помилуйте. Какое самоуправство? Граф Толстой лично заверил меня, передавая пакет, что такова была ваша воля — пересадить миссию на «Неву», дабы ускорить ход экспедиции, пока мы выполняем попутные гидрографические задачи.
— Заверения от графа⁈ — Резанов чуть слюной не подавился. — Да кто он такой⁈ Я — глава всей экспедиции! Полномочный представитель Его Величества! И вы, сударь, не имели ни малейшего права сниматься с якоря без моего согласия!
Зря он это сказал.
Крузенштерн побледнел. Ратманов потемнел лицом, сжал кулаки. Офицеры вокруг молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.
Сама мысль о том, что придворный камергер — сугубо сухопутная штафирка, весь жизненный успех которого держался на удачной женитьбе на дочери покойного купца Шелихова — вдруг объявляет себя единоличным главой морской экспедиции, ни черта не смысля в навигации и флотском деле, была для этих людей неслыханным оскорблением.
Похоже, дело приобретало скверный оборот. Как бы действительно не отправили его за борт, освежиться!
— Господин посланник, — произнес лейтенант Ромберг, — у вас имеется на сей счёт документ от императора? Бумага, где чёрным по белому написано, что вы здесь главный и наша эскадра обязана исполнять ваши распоряжения?
Резанов отшатнулся.
— Вы… вы смеете сомневаться в слове посланника⁈
— На флоте верят бумагам, Николай Петрович, — сказал Ратманов. Старший лейтенант почему-то особенно невзлюбил посланника и теперь явно лез на рожон.
Остальные офицеры подтянулись за ним. Молча. Плечом к плечу.
Резанов понял, что штыков в свою защиту он здесь не дождётся. Побледнев, он полез за обшлаг мундира, вытащил сложенный лист с большой сургучной печатью и, сбиваясь и путаясь, зачитал ее. На палубе отчётливо прозвучало: «…назначается главой всей экспедиции».
Крузенштерн тут же извлёк из кармана свою бумагу.
— А вот мой документ, Николай Петрович, — произнёс Иван Фёдорович ровно и веско. — Подписан лично его императорским величеством Александром I. И согласно ему, командиром шлюпа и единоначальником для военного экипажа являюсь я.