Оказавшись на в моей каюты, тропические гостьи, не переставая хихикать, бросились мне что-то втолковывать.
— Каоха, мити-мити! Пики-пики, нуи! — завели они дуэтом, забавно перемигиваясь и строя глазки. Что имелось в виду под «пики-пики», бог весть, но Федор Толстой-младший в моих штанах был согласен на все, целиком и полностью.
Нимфы сразу обозначили и свой интерес. Одна из них ткнула изящным пальчиком в широкую шляпку железного гвоздя, вбитого в переборку, а затем выразительно посмотрела мне в глаза. Ну понятно. Одно пики-пики стоило здесь ровно одну железку. Палку за гвоздь, так сказать. А что, отличный курс!
Утвердительно кивнув, я уж было начал стягивать штаны. Тем более Фёдор Толстой-младший уже вовсю одобрил инициативу, аплодировал стоя и требовал немедленного начала праздника. Но вдруг почувствовал легкий угол где-то в груди.
Это кольнула совесть.
Какого черта, Федя? Это же свинство, ничем не лучше того крысятничанья, что ты выкуривал из почтенных ученых. Матросы на палубе натурально выли от вожделения, офицерам было не слаще. А ведь я с этими ребятами полмира проплыл, корабль спасал, шторма терпел…
Нет. Я, конечно, сукин сын, бретер и шулер, но не настолько.
Надо было выручать людей. А помочь им можно было одним-единственным способом — убедить капитана. Крузенштерна же можно было убедить спустить вожжи только в том случае, если полностью нейтрализовать Резанова. Вырвать, так сказать, у столичной змеи её ядовитые зубы. Замазать камергера по самые ноздри, чтобы он сам не смел пикнуть.
Сделать это, памятуя сугубую любовь Николая Петровича к женскому полу, было довольно просто.
Прости, Фёдор-младший, сегодня мы пожертвуем собой ради общего блага Российского Императорского флота.
И, подавив мощный зов природы, я с сожалением окинул жадным взглядом шоколадных красавиц и повел их по короткому внутреннему коридору прямо к каюте Резанова.
По своей старой петербургской привычке Николай Петрович всё еще безмятежно дрых — он редко поднимался с койки раньше обеда.
Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел клюющего носом слугу Александра. Схватив опешившего лакея за шиворот, я бесцеремонно вышвырнул его наружу, шикнув, чтобы помалкивал. Затем аккуратно, но настойчиво подтолкнул обеих полинезиек прямо в полутьму посольской спальни, к посапывающему камергеру.
Плотно прикрыв за ними тяжелую дверь, я замер в коридоре, прислушиваясь. честно выждал две минуты, готовый к тому, что сейчас раздастся возмущенный вопль разбуженного сановника, звон битой посуды или истеричные крики «Вон отсюда!».
Но из-за двери не донеслось ни звука. Никто не скандалил, никто не гнал девок прочь. Судя по всему, полномочный посол Российской империи приступил к глубокому и всестороннему изучению местных традиций гостеприимства.
Ну что же, главный моралист экспедиции надежно нейтрализован. Ура, победа.
С чувством выполненного долга и легким сожалением в районе пониже пояса я вернулся на палубу. На шканцах царила прежняя унылая картина: матросы зубоскалили у бортов, Ратманов мрачно жевал потухшую трубку, а Крузенштерн с упрямством обреченного продолжал буравить подзорной трубой пустынный берег, делая вид, что истошные призывные вопли сотни голых девок за бортом его совершенно не трогают.
Неторопливо подойдя к капитану, я встал рядом и, раскурив сигару, негромко произнес:
— Итак, Иван Федорович, спешу доложить: господин полномочный посланник до вечера на палубу не выйдет. Изволят быть чрезвычайно заняты: налаживают, так сказать, тесные двусторонние контакты с местным населением. А если послать ему шампанского и фруктов — так, пожалуй, мы и до утра не будем иметь удовольствия его видеть!
Крузенштерн на секунду замер, не отрывая трубы от глаза. Не сразу, но до него дошел истинный смысл моих слов. Капитан резко опустил трубу, повернулся ко мне и яростно впился в меня взглядом, краснея от гнева.
— Граф! Вы… вы что, запустили к нему дикарок⁈ Вы в своем уме⁈
— О да! Я в абсолютном своем уме, капитан, — цинично ухмыльнулся я. — В отличие от нашего камергера, ум которого сейчас, судя по всему, временно переместился в штаны.
— То есть вы, граф, опять нарушили мои указания! — разъярился Крузенштерн. — вы неисправимы!
— Точно. Я неисправим. Киньте меня за борт, к девочкам. Утону счастливым!
Капитан с презрением проигнорировал моё ёрничание.