Пока я рассматривал в полутьме дикарок, Хина первой открыла глаза. Увидела, что я смотрю на неё, и улыбнулась так довольно, будто захватила русский шлюп на абордаж.
— Ну что, красавица, — пробормотал я, проводя ладонью по её плечу, — жива?
Она, разумеется, ничего не поняла, только засмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.
Моана поднялась, потянулась, ничуть не стесняясь ни меня, ни пушки, ни Господа Бога. Взяла мои дымчатые лондонские очки, нацепила на нос и важно посмотрела на Теа. Та захихикала, села, потянулась к футляру с пистолетами.
Вот тут пришлось вмешаться.
— Э, нет, радость моя. Это не игрушки.
Мягко, но быстро убрал футляр подальше. Девчонка обиженно надула губы, но тут же переключилась на мои часы и стала разглядывать крышку, будто в ней прятался маленький дух.
Красота.
Ещё немного — и можно было начать всё заново. Вообще, по всем законам физиологии сил у меня уже быть не должно. Но организм графа Толстого, похоже, законов не знал и знать не желал, лишь лениво интересовался: «И это всё?»
И вот пока я раздумывал, не оказать ли внимания дамам еще разок, в переборку поскреблись. Тихо так. Осторожно.
Ну что за люди? Вот куда их в такую рань несет?
— Архипыч? Ты? Нет, бриться не будем. Даже не начинай.
Но за дверью что-то пискнуло девичьим голосом.
Значит, не Архипыч.
Хина мгновенно оживилась, соскользнула с гамака, и с вопросительной интонацией ответила через дверь.
За дверью ответили сразу в два голоса.
Мои дикарки переглянулись. Моана сняла очки, Теа перестала изучать циферблат часов. Таак… тут какая-то нездоровая канитель!
— Ау, девушки, — сказал я, спускаясь на пол. — Что там ещё за женсовет?
Хина отодвинула полог.
В каюту вошли «дикарки Резанова» — те две островитянки, которых я вчера собственноручно препроводил к его превосходительству для укрепления дипломатических связей.
Вид у них был не дипломатический. Совсем.
Первая, высокая, с резкими скулами и сердитыми глазами, держала перед собой сжатую ладонь. Вторая, круглолицая и подвижная, тараторила без остановки.
Хина что-то спросила. Высокая резко раскрыла ладонь.
На смуглой коже лежали серебряные пиастры.
Хорошие пиастры. Настоящие. Тяжёлые. Европейский человек за такие деньги сказал бы спасибо, поклонился и, возможно, попросил добавки. А дикарки Резанова выглядели, будто им подсунули дохлую крысу.
Высокая ткнула в монеты пальцем и сердито затараторила. Круглолицая показала в сторону, где находилась каюта Резанова, потом изобразила важную рожу, надула щёки и очень похоже передразнила барственный жест.
— Опа, — сказал я.
Даже без перевода было понятно: Николай Петрович произвёл впечатление. Плохое.
Мои дикарки сгрудились вокруг ладони. Моана взяла один пиастр, покрутила, приложила к уху, будто монета могла что-то сказать, потом фыркнула. Теа попробовала прикусить серебро, поморщилась и бросила обратно.
Хина показала пальцем на пушку. Потом на железную скобу сундука. Потом сложила ладони, будто держит длинный гвоздь, и выразительно постучала им по воздуху.
Дикарки Резанова заговорили ещё громче.
Хреново! Мне, конечно, все равно, и в общем, наплевать, но… Но этих девиц к камергеру отправил я. А значит, несу кое-какую ответственность за все возникающие непоняки и косяки.
А тут был какой-то явный косяк.
Дикарки трещали по-своему, что-то пытались мне втолковать. Я никак не мог понять, в чем дело. Ну, дал камергер серебра. Пиастры — нормальные деньги, их берут по всему миру. Чего не так-то?
Тут Теана выразительно показала на пушку, на рым-болт, к которому она была принайтовлена, затем показала мне серебряный кружок и что-то залопотала.
Тут только до меня дошло, в чем дело.
Е-мое, вот потеха-то! Это для нас серебро — деньги. А для них, детей природы — просто блестящая круглая фигня. Красиво, это да. Но что с ней делать? Кокос расколоть, рыбу поймать, доску просверлить — нельзя. Мужику покажешь, и он спросит, где нормальное железо.
Не нужно им серебро! Им нужны были гвозди. Ну или крючки, ножи, топоры, куски полосового железа. В общем, Николай Петрович, дипломат ты наш хренов, умудрился даже удовольствие оплатить неправильно.
Нда, блин. Человек, которому предстояло торговаться с Японией, не смог нормально рассчитаться с тремя голыми женщинами на острове.
Талантище. Снимаю шляпу.
Высокая дикарка Резанова тем временем снова сунула мне пиастры почти под нос, вся горя праведным возмущением. Как тебя звать-то, прокурорша? — Я — Федя. Ф-е-д-я.
Поняв, что требуется, она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла:
— Пуа.
— Отлично, Пуа. Претензия принята.