— Так точно. Душа требует.
Слева кто-то прыснул. Матросы тут же сделали каменные лица.
С палубы подошёл подшкипер. Вид у него был тревожный.
— Фёдор Иванович, — сказал он негромко, — ежели им железа не дать, сами найдут. У курятника петлю шатали. Один олух ножом ковырял. Ещё один из борта гнутый гвоздь тянул. Чуть пальцы не сломал.
Тут из-за спин матросов показался мичман Беллинсгаузен.
— Господа офицеры интересуются, — начал он, краснея, — не пожелает ли ваше сиятельство уступить несколько гвоздей за серебро.
— Господа офицеры, значит, уже не просят, а покупают?
— Так точно.
— Сколько дают?
Мичман замялся.
— Полпиастра за штуку.
Из толпы матросов донеслось обиженное сопение.
— Полпиастра? — переспросил я. — За английский гвоздь? В условиях тропического дефицита? Смешно.
Мичман нервно сглотнул.
— Пиастр!
— Вот это разговор! Поздравляю, господа, — громко сказал я. — Только что на «Надежде» родилась первая российская товарно-гвоздевая биржа. Курс для офицеров — пиастр за хороший гвоздь. Сессия открыта.
Матросы зашумели.
— А нам-то как, ваше сиятельство?
— Вам будет человеческий курс. Отработаете! Один день трудов за один гвоздь! Но если кто попадётся за выковыриванием корабельного железа — лично вобью гвоздь в то место, которым он думал. Усекли?
— Так точно!
Сказали хором. Даже бодро.
Дисциплина в русском человеке просыпается быстро, когда угрожают конкретной частью тела.
— Ефимка!
Парень выскочил будто из-под палубы.
— Ваше сиятельство!
— В трюм. Бочонок с гвоздями. Малый, понял? Не большой. Малый. И смотри, если хоть один гвоздь прилипнет к твоим пальцам, спишу на берег навсегда.
— Да что вы, вашсясьво! — обиделся Ефимка. — Я ж свой!
— Свои и воруют больше всех. Бегом.
— Слушаюсь!
— Архипыч!
Старик у завтрака дикарок вздрогнул так, будто его поймали на убийстве.
— Чего изволите?
— Бумагу и карандаш. Будешь записывать должников.
Вскоре процесс пошел. За какой-то час я наторговал два десятка пиастров.
Дикарки с интересом наблюдали за происходящим. Судя по их лопоту и быстрым оживленным взглядам, они поняли главное: весь корабль получал железо у меня. После этого дикарки смотрели на меня с просто несказанным уважением. Вот она, власть!
Покончив с финансированием блуда, я решил наведаться в каюту Ратманова. Туда безошибочно вёл запах рома и табака. За дверью гудели голоса. Потом что-то стукнуло. Потом кто-то засмеялся, так хрипло, будто проглотил наждачную бумагу.
Постучал. Никто не ответил.
Толкнул дверь. Картина открылась достойная кисти великого мастера. Ратманов сидел за столом красный, опухший, в расстёгнутом вороте. Рыжая шевелюра косплеила взрыв на заводе медной проволоки. Однако даже после ночной пьянки старпом выглядел так, будто мог одним взглядом поставить на место шлюпку, матроса и небольшую вражескую эскадру.
Головачёв сидел рядом. Весёлый, помятый, с блестящими глазами. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный такими каракулями, что даже пьяная курица справилась бы лучше.
Боцман дремал сидя, обняв кружку. Ромберг что-то оживлённо доказывал Робертсу, показывая пальцами то ли свинью, то ли беременную утку.
Робертс был бодрее всех. Татуированный, заросший, с мутными глазами, но живой. Для него, похоже, такая дипломатия была обычной рабочей средой.
А на почётном месте сидел Катенуа.
Старый король Нуку-Хивы держался крепко. На шее у него уже висела какая-то медалька, в руке кружка, рядом лежали подаренные ножницы. Вид у него был довольный, хитрый и совсем не пьяный в европейском смысле.
— Доброе утро, господа дипломаты, — произнес я.
Ратманов медленно повернул голову.
— Утро? — хрипло спросил он. — Уже?
Головачёв радостно поднял кружку.
— Фёдор Иванович! Мы почти победили!
— Кого? Кур?
— Куры держатся, — серьёзно сказал он. — Но мы их добьем!
Робертс расхохотался и что-то перевёл Катенуа. Король тоже засмеялся. Хороший знак. Или плохой. С переводчиками никогда не поймёшь.
— Что сторговали? — спросил я, присаживаясь на край рундука.
— Воду. Король показал речку. Робертс подтвердил. Стоянка там лучше.
— Уже хорошо.
— Свиней, — добавил Ратманов.
— Сколько?
Головачёв заглянул в свои каракули.
— То ли семь, то ли девять.
Робертс покачал головой.
— Семь точно. Ещё две — если дадим большой нож и железный обруч. По курам ещё ведём переговоры.
— С ночи?
— Куры — вопрос тонкий.
Робертс, смеясь, пояснил:
— Куры тут не как у вас на рынке. Эта у одного, та у другого, третья у старухи, которая короля слушает только когда хочет. Катенуа может попросить. Приказать — не всегда.