Само собой, я не отказал мужикам в такой малости. устроить нормальную рыбалку —святое дело. Архипыч сбегал в трюм, достал из моего груза с дюжину рыболовных крючков.
На шканцах моментально образовался стихийный рыболовный кружок. К матросам тут же подтянулись бородатые сибирские промышленники во главе с Воробьевым. В воду полетели толстые пеньковые линьки с наживкой из кусков солонины. Вскоре один из тунцов клюнул.
— Есть! Тяни, тяни, родимого! — истошно заорал Воробьев, вцепившись в натянувшуюся струной леску.
Радость длилась ровно секунду. Линек резко ослаб, и сибиряк с досадой вытащил из воды обрывок снасти.
— Эх, мать твою за ногу! — в сердцах сплюнул за борт промышленник. — Как бритвой срезало! У нее не пасть, а ножницы железные!
Матросы разочарованно загудели. Обычную бечевку местные зубастые хищники перекусывали играючи, даже не поперхнувшись.
Надо сказать, результат вполне закономерный. Трудно поймать что-то на веревку.
Я сразу же вспомнил, как на яхте в Восточно-Китайском море мы как-то ловили барракуд. Единственное, что с ними работает — это стальной поводок. Никакая морская хищница такую жилу не перекусит, это вам не леска, что рвётся от одного взгляда.
А где бы взять стальной поводок?
Мой взгляд скользнул за борт, на резвящихся тунцов…., а потом, как будто сам собой, медленно вернулся к виолончели Тилезиуса, сиротливо стоявшей у его стульчика.
Толстые басовые струны. Прочные. Металлические!
— Хм… — протянул я. — Кажется, у нас есть всё, что нужно для отличной рыбалки! А заодно и для тишины!
Сдвинув тёмные очки на лоб, я поманил пальцем Ефимку, как раз делавшего спасательные круги из пробки.
— Зови Архипыча. Быстро, — скомандовал я, не отрывая взгляда от воды, где продолжали весело плескаться тунцы. — И принеси кусок белой жести. Будем блесну мастерить, как положено.
Ефимка мигом сорвался с места, а через минуту появился Архипыч.
— Слушай сюда, старый, — многозначительно понизив голос, начал я. — Пока я тут устраиваю шумный цирк, ты тихо проберёшься в каюту к этому немцу-виолончелисту и снимешь с его балалайки все басовые струны. Понял?
Архипыч, как и следовало ожидать, тут же схватился за сердце и начал причитать, словно я предложил ему ограбить церковную лавку.
— Батюшка Фёдор Иванович! Да вы что! Грех-то какой!
— Надо, Архипыч, — перебил я его стенания. — Если не сделать, ему всю эту бандуру кто-нибудь нахрен утопит. Невозможно выносить это пиликанье! Так что мы его, считай, спасаем. Понимаешь?
Старый слуга тяжело вздохнул.
— Понимаю, как не понять.
— Слушай сюда. Я сейчас отвлеку этого любителя бабочек так, что он про все на свете забудет. А ты действуй! И без фокусов.
Как отвлечь Тилезиуса, я придумал влет. Уж если он так возбудился на обычную бабочку, то что ожидать, если я дам ему птицу?
С птицей проблем не ожидалось. Небольшая стайка чаек сопровождала наш корабль со дня выхода из Портсмута. Надо только приманить.
Для начала я насадил на длинный шомпол здоровенный кусок солонины — остатки от неудачной рыбалки наших сибиряков. Вывесил её прямо на шкафуте и стал ждать, попросив несшего вахту лейтенанта Головачева не пускать пока сюда матросов и приказав Архипычу зарядить дробовик.
Вскоре с мачты стремительно спикировала огромная светлая тень. Довольно крупный альбатрос грузно шлёпнулся на палубу и тут же потянулся своим мощным клювом к мясу. Ну, попался, голубчик.
Я плавно поднял дробовик, прицелился. Грохнул выстрел. Шканцы окутало густое облако сизого дыма. Альбатрос перекувырнулся через голову и отлетел к фальшборту, нелепо задёргав лапами.
— Вильгельм Готлибович! — гаркнул я так, что, наверное, слышно было даже в трюме. — Сюда, скорее! У меня для вас подарок. Смотрите, какой роскошный экземпляр пропадает! С крылышками, все как вы любите.
Немец клюнул на приманку намного быстрее альбатроса. Оставив инструмент, академик тут же подлетел ко мне, причем глаза его горели таким восторгом, будто он как минимум обнаружил новый континент.
— Mein Gott! Калькая прелесть! — забормотал он, буквально падая на колени перед окровавленной тушкой. — Это есть великолепный образец! Его нужно бистро заспиртовать для Императорский Кунсткамера!
— Да забирайте, — щедро махнул я рукой, усаживаясь обратно в шезлонг. — Но у меня есть одно ма-а-аленькое условие. В будущих научных трудах эта птица должна именоваться исключительно как «Альбатрос Толстого». Как вам идея? Ну, звучит же, а?