Этого не произошло. Не произойдет и теперь, по прибытию на Митридат.
Все, кто мог спать на корабле – спали. Только две стазис-капсулы были по-настоящему пусты. Я бесконечно слонялся по отсекам, коротая время, затем возвращался в каюту и заставлял себя спать или блуждал по сети. Как до того, бродил по узким ночным улочкам, пока на другой половине планеты кипела жизнь. А еще раньше, гулял в предгорьях, среди черных склизких камней вокруг своей деревни на Дубовой Теснине.
Всё вновь возвращалось на круги своя. Только теперь, для этого есть причина.
Наш корабль, меж собой, пилоты называли Спичкой. Как я понял, это от его бортового номера. «С11-И4-К1»
Он скользил бесконечно быстро. Готовый вот-вот сорваться в пустоту. И я начал ему подражать. Пытался прочувствовать его полет. Отталкиваясь от переборок, я быстро набирал скорость, старался спуститься как можно ниже, к тонкой люминесцентной линии указателя на полу. Скользил так быстро как только мог, носом почти касаясь бегущих мне навстречу аквамариновых огоньков. Гудел натужно, подруливая свое неуклюжее тело.
Мне хотелось прочувствовать остроту срыва скольжения. Оказаться на грани, там, где ещё шаг и от тебя уже ничего не зависит.
Оказаться, но не переступить.
Небольшая ошибка в расчетах и вот, чертыхаясь и кувыркаясь, зубы сжимая от боли я лечу с ушибленным коленом в глубину библиотеки, снося все на своем пути. А Спичка гудит, сотрясаясь всем корпусом. Хохочет надо мной.
Сейчас, размышляя об этом, я болтался где-то в углу, под потолком. Молча смотрел, как мимо меня проплывают выбитые с полок книги. Фотосфера предлагает медицинскую помощь, но я гоню ее прочь.
Надеюсь, Кормчий Когитатор не ошибается. По крайней мере, не так часто, как я. В противном случае Спичка споткнется, сорвется со скольжения и тут же сгорит. Разобьется о твердь пустого пространства.
Я читал, что половину пути в скольжении, корабль идет, беря будущее в кредит. Вторую половину – раздает долги и платит процент. Но стоит ему сорваться, появиться слишком быстро, получить такое будущее, под которое у него нет средств, то наступит дефолт. Материя вспыхнет и испарится. Мгновенно и тихо. Оставив после себя, только черный искалеченный остов.
Потирая затылок, я думал о том, что также, по-видимому, споткнулся где-то по жизни, зацепился, сорвался и сгорел.
Из темноты пустых отсеков, просторных и гулких, кто-то следил за мной. Кто-то прятался в коридорах, жил за связками бесконечных кабелей, внутри переборок. И даже сейчас он смотрел на меня. Стоя там, где заканчивалась световая полоса на полу. Достаточно далеко, чтобы я не мог его увидеть и достаточно близко, чтобы я мог ощутить его присутствие.
Сначала я думал, что он причина моего томительного ожидания. Причина бессонницы. Я гонялся за ним по кораблю, надеялся настичь, подкараулить за поворотом, схватить, обличить. Из-за него я возвращался каждый раз в отсек Сновидений, туда, где в утробе корабля в стазис-капсулах спали остальные члены команды. Подолгу вглядывался в их лица на гололитах. Задавая себе одни и те же вопросы.
Кто и зачем?
Часами сидел там ожидая. В надежде, что он ошибется. Выйдет из сна раньше. Вернется на место преступления. Или захочет осуществить новое. Но сколько бы я ни караулил, ничего не происходило. Сколько бы теорий ни строил, сколько бы раз не срывался в погоню – всё было в пустую.
Чем больше я всматривался в темноту, тем более знакомым казался мне этот потусторонний взгляд. Возможно, так начинается Пандорум. Психоз глубокого космоса. Хотя, для его развития прошло совсем мало времени.
Как всё-таки забавно, что вещи, которые мы придумывали как фантастические много-много лет назад, в итоге, оказались отложенным спросом. Мы вынесли в будущее так много вещей, застолбили так много названий, чтобы еще в более далеком будущем, использовать их для обозначения явлений, о существовании которых мы не могли даже помыслить.
Не было ни дрожи рук, ни ломоты в теле, ни сухости слизистых, никаких высыпаний. Все медицинские протоколы говорили мне, что я здоров. Почему-то и не было страха.
Это присутствие было мне знакомым. Чем больше я выделял его в себе, отделял от остальных чувств: от груза вины, от желания все исправить, от чувства потери и горечи, которые я тогда не хотел признавать; Тем больше я его узнавал.
Взгляд этот был ещё на Дубовой Теснине. Там он был разлит в воздухе, здесь же стал цельным. Я угадывал его в корабельном гуле, как ранее в напористом ветре. В тишине пустых залов, как в туманной дымке над озером Ичи.