Что больше доставляет ему удовольствие?
Сам факт убийства? Или выигрыш в этой игре?
Зачем он это сделал?
Он хотел взять её? Она не далась? Он планировал это? Он хотел попробовать? Он хотел сыграть и победить, балансируя на грани? Может это случайность? И он полон сожаления и вины вперемешку со страхом? Никак не может решиться и признаться? Или хочет сдаться властям, боясь нас и скорой расправы?
Или это вовсе не он? Вдруг там, напротив двери, я найду кого-то совсем другого.
Эти мысли я прокручивал в голове, рассматривая многочисленные бутоны стазис-капсул, уходящих в темноту коридора.
Может наплевать? Просто уснуть тут?
В руках я сжимал капсулу фиолетового цвета. Снотворное для стазиса. Зачем-то в кармане с собой я таскал пару штук. Просто чтобы были.
Уснуть в любой из них.
А что я буду делать, когда встречу там кого-нибудь. Когда пойму, что это точно он?
Нападу? Ударю? Убью? Накричу просто? Или буду стоять и слушать его липовые сожаления, или оправдания по поводу того, зачем он пришел сюда к ней.
Буду оправдываться сам. Буду смотреть на его нахальную улыбку и хитрый самодовольный взгляд.
Не дей Бог я это увижу в нем. Хотя бы тень, мимолетную тень этого чувства. Этого наслаждения. Наслаждения игрой, которую он затеял. Наслаждения тайной.
Поклялся себе, что убью его. Просто сразу убью. Прямо там. Раскрою ему голову об иллюминатор, а затем закинул его мертвое тело к ней.
А затем?
А затем выйду в открытый космос. Или мне придется убить всех остальных.
На этой мысли я нашел себя на перекрестке, в отсеке диагностики, где готовили пассажиров ко сну. Во все стороны от меня разбегались коридоры, из который выглядывали с любопытством рассматривая меня бутоны капсул. Будто бы я в моменте оказался в центре макового поля.
Цветы выглядывали ко мне, приглашая войти внутрь и лечь на мягкую маковую подстилку.
— Эту будет странная развязка. — сказал я вслух. — Убить всех и лечь в сон.
Сам себя не помня, я провел пальцами по панели управления одной из капсул. Мне кажется, что руки мои сковала мелкая дрожь.
Здесь холодно или это пандорум?
Панель запросила авторизацию от члена экипажа. Личный номер и пароль. Затем беззвучно потухла, не дождавшись ответа.
Не знаю, сколько простоял так, рассматривая свои руки, пытаясь найти тонкое отличие в характере дрожи. Определяющую дрожь обычную нервную, от дрожи озноба, и дрожи проявления Пандорума, тонкой тропинкой ведущей к бурлящей реке безумия. В темных водах которого психоз являл себя в полную силу.
Как вдруг заливистых девичий смех далеким эхом прокатился по отсеку. Смех среди железных цветов, пришел оттуда, куда не добивал свет фотосферы.
«Бред». — подумал я.
Захотелось тут же оказаться как можно дальше от этого места. Обратно в люди сбежать. Чтобы хоть кто-нибудь засвидетельствовал реальность происходящего.
Какая ничтожная на самом деле цена одиночество. Стоило реальности развалиться в столкновении с неизвестным, как одиночество перестало быть нужным. Сразу же захотелось забиться в световой загон. В ненужные разговоры и сопереживания с другими.
Я прислушался. Руки убрав в карманы.
Тишина.
Шелест фотосферы, рассыпающей мягкие лучи вокруг. Гул машин и натужные, гулкие стоны корабля. Стоило привыкнуть к этому, вспомнить каждый ранее слышимый звук как вновь рассыпался по отсеку девичий смех, будто напев, отраженный от озера Ичи, пришедший из вязкой пелены тумана.
Ужас парализовал меня во мгновение. Мысли пропали, их попросту сдуло. Вновь рыскал кипучий холодный ветер из предгорий на Дубовой Теснины. Колкий и пронизывающий.
Один на один с неведомым. И что же ты будешь делать?
Но я стоял как вкопанный, с руками в карманах, на перепутье. Постепенно белея всё больше. Становясь белее мела.
Смех этот, судя по всему, находился где-то в переде в зеве тоннеля, среди капсул. Я бежал от нее как можно дальше, чтобы найти ее вот так – здесь. Эта вязкая мысль меня обожгла.
Фотосфера послушно заглянула в провал коридора сновидений, пока я стоял, распрямившись руки сжимая в карманах. Выглядел, наверное, комично в своей невозмутимости.
— Над чем ты смеешься? — чуть слышно, сказал я в пустоту, и голос мой предательски задрожал. — Что тебе нужно?
В ответ была долгая мучительная тишина.
— Насмехаешься, даже мертвой. Покажись. Выйди ко мне.
Никто не ответил.
— Ты смеешься над тем, чего не понимаешь. — сказал я уже тверже.