Разлитый там, вязким чувством, теперь он довлел надомной из темноты. Этот взгляд, такой знакомый и чуждый, выдернул меня из того тягостного состояния, с которым я свыкся. Стал здесь мне потусторонним и внешним. Мы поменялись местами: теперь я был объектом, а он субъектом.
Перестав быть моим переживанием, он оставил меня одного. Оголенным нервом в теле корабля лишенным чувств.
Иногда лежа на полу посреди коридора, я надеялся, что темнота развеет этот взгляд. Его целостность. Он поглотит меня, убаюкает вновь этим вязким чувством. Ведь, в сущности, кроме него у меня ничего не осталось.
Этого не произошло.
Сейчас, схватив первую попавшую под руку книгу, я с силой метнул ее в то место, куда сбегались навигационные огоньки. Послышался треск. Она закрутилась и полетела вверх, отскочила и устремилась дальше по коридору. Больше ничего не произошло. Взгляд остался равнодушен. Фотосфера вновь предложила мне помощь. Я отказался.
На Дубовой Теснине время текло медленно, вязко. Серебристый туман на лугах и в зеленых лощинах вязал дни и недели. Комкал события, не давая им идти своим чередом. А промозглый ветер рыскал по округе под его покровом.
Каждый день, помнится, я гулял вокруг своей деревни. Дом достался мне от бабки. В нем не хотелось оставаться подолгу. Бывало, уходил далеко, спускался в долину, бродил меж зеркал озер, в которых тонуло чернильное небо перед грозой, а ночами зажигались россыпи звезд.
Тихие, темноводные и одинокие они ценили эту отстраненную безмятежность. Гулким эхом готовые были взорваться на тех, кто потревожит их покой. Они разлиты были по долам и предгорьям, с водою настолько темной и прозрачной, что та казалось вязким тягучим стеклом.
Вода эта отличалась от любой другой в округе. Будто бы озера эти были обронены здесь совершенно случайно и навсегда забыты.
В теплые дни добирался до озера Ичи. Самого большого из них. В южной его части был космопорт. Километровые корабли зависали в сотне метров над водой. Единственное ровное место, где можно было развернуться. С терминалов к ним устремлялись мушки глайдеров и челноков, перевозя грузы и пассажиров. Рыбы прилипалы вились вокруг неповоротливых акул.
С моего берега всё это были лишь точки на горизонте.
Со временем я научился ходить меж озер так тихо и незаметно, что пугался сам ветер, случайно наткнувшись на меня. Обнаруженный, он прочь бежал из долины в смущении, под эхо хлопков моего плаща.
Добравшись до каменистого дикого пляжа. По долгу лежал на мелководье, до синих губ, под накатами сонных волн. Изредка до меня доносился слабый гул уходящих в небо кораблей. Солнце серебрило вуаль тумана, который никак не хотел уходить.
Тогда, люди вокруг были только набросками, резкими тяжелым мазками, чем-то, над чем еще довлела рука мастера. Где чувствовалась ещё мягкая краска, его дыхание, зароненный смысл, что начинал проступать разноцветными пятнами в их делах.
Я знал многих вокруг, но сторонился всех. Старался не смазать краски и не смазаться самому, став, по случайности, совсем не нужным мне оттенком. Все время проведенное на Дубовой Теснине, пока улаживались вопросы с наследством, я посвящал работе и уединению.
Днями напролет прогуливался по тропинкам, скользким после дождя, кружа вокруг домов своей деревеньки. Изредка отправлялся в город на глайдере. Черным вороном он плыл безмятежно, над застывшими волнами травяного моря, меж гладких камней. А холодный ветер куражился в предгорьях разгоняя тишину.
Пережевывая в голове липкие мысли и колючие идеи. Ни в чем из них мне не удавалось найти однозначного ответа. Определяющего света, что мог бы очертить круг тихой радости человеческой жизни.
Думал об этом, говорил сам с собой, забившись на заднее сиденье просторного салона глайдера, прильнув к холодному окну в каплях дождя, кутаясь в плащ. Наблюдая за тем, как мимо проносятся долины и леса, и бесконечные горние стены тонут в молочном тумане.
Но все эти мысли, рассыпались в слова жгучим раскаленным углём. Все вело в никуда. Будто перед глазами мельтешили кошмары из долины кошмаров. И мне никак не удавалось найти нужную тропу, чтобы ее покинуть. Увидеть все целиком. Найти такую точку перспективы, на которую можно было бы опереться.
Рот от них жгло. Оттого, я только кашлял много обрывками фраз. Черной угольной пылью с красными искрами, как старый змей.
Пока наконец, в один из дней, влекомый светом Института, как мотылек, не решился на переезд на Персеполис. Как только дела были улажены, а дом продан – корабль, белый лебедь, изящный и грациозный появился и завис над озером Ичи. Затем, унес меня прочь с Дубовой Теснины.