«Коротающие время».
Так будет называться картина. И ничего в ней не будет ужасного и страшного.
Шахматы, выпивка, музыка, сигареты и закуска. Старик за столом. Мягкий свет и клубы сигаретного дыма. Художник добавит птиц. Совсем неразличимых, почти незаметных. Эта деталь единственная будет вносить в картину нотки тревоги и беспокойства.
Нужно было нарушить эту границу.
— Игорь Семенович, а вы давно в институте? — недолго думая, я вклинился в разговор.
— Без малого восемьдесят лет.
— А до этого?
— С десяток лет в другом институте.
— А до этого?
Тут он наконец повернулся ко мне. Слишком высокий для этого кресла. Его движения были слишком плавными, будто у него было больше сочленений, чем у обычного человека.
— Просто интересно. — сказал я.
— Работал в правительстве, до этого в крупной компании, учился…
Фадин вернулся к игре, флегматично перечисляя остальные места работы.
— Большой путь. — сказал я, когда он закончил.
Он кивнул. Взгляд его был прикован к фигурам. Насколько я помню, ему было около ста пятидесяти лет. Жикривецкому под сотню. На их фоне мы с Колей были совсем зелеными юнцами. Нас почти и не существовало вовсе.
Возможно, отсюда столько спокойствия и безразличия. Даже игра в шахматы ему была, на мой взгляд, неинтересна. Наверное, именно в этом и выражалась суть этой игры и главное ее правило: Безличность. В разговорах, в переживаниях, в шахматах и выпивке. Безличность и бесстрастность.
На этих словах я вспомнил про белье, выставленное напоказ. На кровати, за ширмой.
Эта деталь была по-своему странной и выбивалась из правил, если смотреть на ситуацию с такой перспективы.
Всюду царил порядок. Выглаженный безличный порядок. Кровать была заправлена. На столе в кухне чисто. Справа от входа в гардеробе одежда развешена ровно и по цветам. А чемоданы его были собраны в аккуратную симметричную конструкцию, рядом с ширмой. Добавь к ним еще один, и они схлопнутся, как в тетрисе.
— Олег Григорьевич, а вы?
— Просто Олег, — улыбнулся он, будто ожидал вопроса и все это время готовил ответ. — Где-то лет сорок. До этого был свой бизнес по обеспечению флота…
Олег остановился за вторым креслом, напротив Фадина, руки положил на его спинку. Внимательно следил за положением фигур на доске. Затем повернулся к нам с Колей, расплывшись в улыбке. Зубы у него были большие и белые. Блестящие.
— Собираетесь что-то пробовать еще или только институт?
Я пожал плечами.
— Только институт. — твердо сказал Коля. — Знания превыше всего.
Фадин поднял вверх палец и скорчил мину.
— Во, хорошая смена растет. — сказал он.
Затем поднял фигуру, задумчиво покачал ее над доской и сделал ход. Олег согласился, все также нарезая круги по комнате с сигаретой в руках.
— А что вас побудило пойти в институт? — забросил я в воздух вопрос.
— Не знаю.
Украдкой он бросил взгляд на кровать. Улыбнулся про себя, будто хотел что-то сказать, но передумал и сказал совсем другое:
— Романтика, наверное. У нас столько миров вокруг. Всюду следы истории. Здесь, в институте, мы трудимся на очень плодородной почве. Мне кажется, что ни на одной работе я больше бы не смог посетить столько миров, изучить столько культур…
— Безграничность истории притягательна. — ухмыльнулся Фадин. — Похоже мат. — С шумом он поставил коня на доску. Затем победно осушил свой бокал и посмотрел на Олега с ликованием.
Я подумал о том, что это нарушение правил. Слишком явный отказ от безличности и не вовлеченности. Победив в шахматы, он проиграл в этой игре. Или это были всего лишь поддавки?
— Похоже на то, — невозмутимо сказал Олег. — Давайте сначала.
— Можно я? — попросился Коля.
— Охотно. — Олег пригласил его сесть за стол, предложил кресло.
— А вы, Игорь Семенович, — не унимался я, посылая сигналы в воздух над чужой территорией. — почему пошли в институт?
Фадин потянулся, откинулся в кресле. Попросил жестом Олега налить ему еще. Тот охотно согласился. В этой игре на безразличие последний явно выигрывал. Затем закурил сигарету и вальяжно затянулся, выпустив облако едкого густого дыма. С нескрываемым удовольствием позволил себе расслабиться в кресле, вытянув в сторону свои длинные ноги.
— Не знаю. — пожал он плечами. — Хотел всё знать. Вот уже восемьдесят лет пытаюсь и никак не могу пресытиться. А вы, молодежь?
Коля задумчиво расставлял фигурки на доске. Щеки у него, как и уши, были пунцовые. Ворот рубахи расстегнут. Рукава закатаны выше локтей.
— Слишком рано для таких вопросов. — сказал он, не отрываясь. — Мы еще в возрасте юношеского безрассудства, в плену романтических, неполных представлений о жизни… — протараторил он.