Счет был равным. Два-два.
— Так что мы будем с ним делать?
— По инструкции, надо накачать его транками и обездвижить. Обеспечить уход. У нас даже есть игольник на такой случай.
Он загадочно посмотрел на меня.
— Можно я пальну?
Пылаев рассмеялся и толкнул меня в плечо.
— Еще чего, — выдержав паузу, добавил. — Сам хочу.
Затем он долго выцеливал место и наконец плюнул. Мы замерли, прислушиваясь к звукам корабля. Тишина затянулась. Лужа была довольно большой. Каждый ход мог оказаться последним. Юра потянулся, бросив на меня победный взгляд. Но следом раздалось характерное жужжание. Откуда-то из бокового прохода вылез паук с выпученными зелеными глазами.
Попшикал чем-то на лужу, отчего та испарилась. Пролил все раствором. Вытер насухо. Прошелся паром и вытер снова. Затем также жужжа уполз обратно.
Пылаев выругался.
— Тогда что делать с Колей? — спросил я.
— Ничего. Прилетим — поспит. Покушает плотно. Подышит свежим воздухом, и все как рукой снимет. До чего-то фатально это развиться не успеет.
Спичка гудел, заходя на вираж в невозможном пространстве. Пылаев рассказывал про реперные объекты, которые начинаешь слышать спустя время полета. По которым можно ориентироваться.
— Уже недалеко. Слышишь? — сказал он и промурлыкал только ему понятную мелодию звезд, едва различимую в вибрациях корабля. — Так что все с ним будет нормально.
Юра встал, застегнул ворот рубашки. Сверил время. Китель надел и, застегнувшись на все пуговицы, аккуратно надел фуражку. Постоял, изучая мониторы, и затем съел пластинку, убивающую запах.
— Прости за вопрос, — сказал он вдруг, оторвавшись от мониторов. — Почему ты так спокоен?
— Не понял, — сказал я.
— Слишком спокоен для того, что произошло. Вы же были вместе…
Пылаев встал на край ступени, руки убрав в карманы.
— Защитная реакция, наверное. Может, когда все разрешится и груз осознания рухнет на меня, то его тяжести я сначала буду рыдать без слез, потому что они тут же испарятся от силы этого осознания. А потом меня навечно выкинет в область черной сухой меланхолии. Пока точно не знаю…
— Иронизируешь… — сказал он. — Почему разрешится? Думаешь, это неокончательная версия?
— Не знаю. Пока нет официальной бумаги. Такой, чтобы безапелляционно, с тяжелым синим оттиском печати. Все это одно сплошное… — я не смог подобрать слово. — Вязкое время? Состояние?
— Ты раньше не сталкивался со смертью? — сказал он куда-то вперед и вниз.
Подвесить хотел вопрос в помещении, чтобы от него было не увернуться, как от колокольного звона. Но, меж тем, можно было при желании проигнорировать. Или ответить самому.
— Что-то вроде того, — сказал я.
Исход, который обнаружился случайно, меня не устроил. Все это было большим разочарованием. Это открывающее событие, пусть даже и страшное, горькое по своей природе, нелепое, должно было, как мне того хотелось, пролить свет на мою жизнь. Пролить свет на аккрециозию. Дать результат. Вылиться во что-то преображающее. Дать ответ. Но чем больше я вглядывался в него, тем более болезненным становилось состояние пустоты.
— Родителей не стало, когда мне было восемь. На Дубовой Теснине я переехал из города к бабушке и деду. — сказал я, сам не зная зачем.
Пылаев внимательно посмотрел на меня. В глазах его читалось сочувствие. На это я только покачал головой и жестом показал ему плевать на ступеньку. Он улыбнулся и, ни слова не говоря, выцелил место и смачно харкнул. Сразу повысил ставки.
— Бабка была безумной. Не в том смысле, что совсем без ума. Но… — Я посмотрел на потолок, выискивая слова и собирая слюну. Пока позади меня щелкал себе под нос кормчий когитатор. Удвоив лужу, продолжил. — Она будто бы всего боялась. Будто чувствовала вечную тревогу…
Дом стоял на холме, в глубине вишневого сада. Всегда в молоке тумана. Поодаль — холодные озера в тени горных отломов. У самого дома — пруд. Она выходила на террасу, вечно замотанная в халат. Ходила без остановки взад и вперед, пытаясь занять себя каким-то делом.
В темноте рубки я отчетливо представил эту картину, сочную и живую, как наяву.
Будто бы вокруг нее было поле невиданной силы, что искажало всю информацию, которая поступала к ней. Так, что любое слово звучало как угроза. Любой жест был враждебен. Весь мир был страшной тенью, с которой нужно было бороться. Она медленно пеклась всю жизнь в такой тревоге.