Пока был жив дед, было ничего. Не понимаю, что он вообще в ней нашел. Но когда его не стало, все резко поменялось. Ее тревога искажала все вокруг в доме. Это как жить в огне, постоянно следя за тем, чтобы он не сбежал, не перекинулся на соседние дома, не обжег тебя самого.
Я рассказал ему об этом. Пылаев слушал молча.
— Почти двести лет так прожила, — закончил я.
Он присвистнул.
— Как погибли родители? — осторожно спросил Пылаев, цедя каплю слюны на пол.
— Срыв скольжения.
— Скверно.
Мы выпили еще. Я пива, Пылаев заварил себе крепкий кофе. Тонкая нить разрешения вопроса об аккрециозии ускользала от меня в разговорах. Вилась красной лентой в людях, которые хотели просто выбраться из консервной банки. Ответ тонул в версиях и предположениях.
Мне хотелось, чтобы Спичка заложил еще один вираж. Чтобы мы летели еще вот так несколько недель, дней или месяцев. Неважно. Столько, сколько потребуется, чтобы разобраться. До тех пор, пока не вызреет ответ.
Наличие официальной бумаги, которая подтвердит отравление и глупость всего произошедшего, тотчас разорвет этот континуум и раскрутит спираль аккрециозии с новой силой. Ввергнет меня в еще более гулкую и звонкую пустоту.
— Мне не верится, — сказал я. — Лиля была слишком умной, чтобы закончить вот так.
Пылаев хотел было что-то сказать. Но промолчал.
— Почему ты пошел во флот?
— Ты уже спрашивал.
— Мне кажется, то было вранье. Есть что-то еще.
Юра призадумался. Улыбнулся лукаво, будто взвешивая все за и против.
— Сбежать ты не хотел, — сказал я, подталкивая его. — Ты не выглядишь как беглец.
— Верно, — он кивнул размеренно.
Молчание затянулось. Пока я делал лужу на полу еще чуть больше. Удовлетворившись результатом, в ответ получив тишину, за которой не последовало реакции системы, я продолжил.
— Трагедия — это только событие, наряду с другими событиями. Это как, не знаю, звезды в небе. Большие и меньшие. Губительные и не очень. Всяких полно. Проблема в другом, когда тебя носит от одной трагедии к другой, и ты ничего не можешь с этим поделать. Вот это интересный вопрос, как по мне. Которым стоит задаваться, когда видишь всё это. В чём спасение для человека?
Пылаев молчал, вглядываясь в блестящую пенную лужу. Вязкую и склизкую.
— В покаянии.
Добавил в нашу игру оттенки кофе. Он поймал мой изумленный взгляд.
— Там, где мы можем перешагнуть свой предел в сторону бесконечности. Там настоящее изменение. Там покаяние.
Мы помолчали, прислушиваясь к кораблю. Счет по-прежнему остался три — два.
— Откуда ты это знаешь?
— У меня мать была достаточно религиозна. Вот вокруг нас невозможный Великий Океан. У нас тут последний очаг, если хочешь. Отсюда ближе всего к вечности. Думаю, это и есть ответ на вопрос — почему флот. Наверное, мне всегда хотелось быть ближе…
— Потому ты хочешь перевестись на военную флотилию?
Он неопределенно мотнул головой.
— Наверное, да. Никогда не думал над этим с такой точки зрения. Но да. Скорее да. Как там писал кто-то из древних? Что только в бою, между сражающимися сторонами, впереди атакующих, есть такая граница… — он прочертил линию в воздухе. — Отделяющая живых от мертвых.
Я присел на корточки на ступенях. Одно из негласных правил было — цельность лужи. Плевок отдельно не засчитывался, и нужно было переплевывать. Губы, вытянув трубочкой, мне пришлось долго висеть над целью, раскачивая вязкую слюну.
Система не ответила.
— Под Орешком собирается большой флот, — говорю я, тыльной стороной ладони вытирая рот. — Что-то будет…
Пылаев хмыкнул.
— Всегда что-то будет. Всегда будет борьба и битва. И в ней все родится и погибнет, и в ней откроется истина и придет в мир. И в ней же всё старое уйдет. Такой вот наш удел. Быть на острие.
С кофе в руках он начал, раскачиваясь, расхаживать по рубке, обходя щелкающий себе под нос когитатор, чеканя на ходу слова. Цитируя кого-то, а может, выдавая экспромт.
— Копьё, в цель брошенное, — затупится, меч — зазубрится, стрела пущенная — надломится, потеряет жало. Дай мне только сил и стойкости, Господи, волю твою исполнить. Слово сдержать.
Сделав полный круг, он постоял немного у колонны когитатора, затем похлопал по нему по-дружески и вернулся к игре.
— А тут, признаться честно, мне очень душно, — обвел он руками кабину, пока шел к луже. — Тут я страдаю.
Прицелился навскидку и плюнул на пол. Мгновенно в недрах корабля зажужжал робот.
— Да что ты будешь делать. Тебе сегодня везет.
— Четыре — два.
Мы просидели так еще какое-то время, болтая обо всём, а затем разошлись. Его сменил Можжевелов. Он появился в дверях внезапно. Ни слова нам не сказал. Просто по-отечески похлопал Пылаева по спине и отправил его спать в каюту. Меня же он вообще проигнорировал.