— Звучит слишком серьёзно. Может быть, пока не поздно, лучше поменять всё на психоз. Тут всё как-то приземлённее получается.
Фадин-паук рассмеялся. Мне показалось, что за его смехом, наложенным будто поверх его мыслей, я слышу шелест крыльев.
— Вы же видели крепости-монастыри в глубоком космосе.
— Им, кажется, запрещено приближаться к планетам.
— Всё верно, — он отправил в рот очередной кусок мяса. — К старцам стекается много паломников. Пустота свята. Чем здесь хуже?
Мы помолчали, каждый думая о своём. Мне вспомнились лица Людей-Омутов с фотографий. Их поселения вокруг хребтов.
— Как думаете, у двенадцати-двенадцати есть нечто подобное? Это центрирующее религиозное чувство? Почему мы не находим у них предметов культа?
— Думаю, да, — сказал он. — Но оно несколько редуцировано. Думаю, мы сможем найти некую иную форму этого чувства, выраженную в обычаях или обрядах.
— Говорят, беседа лечит, — сказал я, сменив тему. — Лучше любого лекарства. Не хочу, правда, надоедать вам…
На мгновение в круге света над столом показалось из-под непроницаемого кокона кресла его заинтересованное лицо. Его бородка была жёсткой и блестящей, будто синтетическая.
— О чём будем беседовать, мой мальчик? — по-отечески спросил Фадин-паук. — Вы хотите поговорить о том, что видите?
Я отрицательно мотнул головой, стараясь не смотреть в темноту позади него. Боялся увидеть там вновь свою шестикрылую принцессу.
— Это всё глупости, — сказал я. — Мозг так изголодался по людям, что рисует образы там, где их нет. Теперь в тенях чудятся силуэты и лица. Тут просто нужно на воздух.
Одуванчик над нами чуть качнулся. Присел под чьим-то весом. Совсем чуть-чуть. Я смотрел на то, как на столе раскачиваются тени под придавленным светом. Меня тут же пробил холодный пот.
— Тогда о чём вы хотели бы поговорить?
— О чём угодно.
К нам подполз, шустро перебирая конечностями, робот-официант. В его начищенном до блеска металлическом лице я видел себя, наш столик, Фадина-паука. В искажённой перспективе его руки были ещё длиннее и тоньше.
Дожидаясь, пока он расставит блюда, я закрыл глаза. Старался дышать размеренно и спокойно. Лишь бы не увидеть лишнего в отражении его забрала.
— Молитесь перед едой?
Сначала я не понял вопроса. Но уловив посыл, кивнул.
Затем спросил:
— Расскажите, почему из всех направлений вы захотели изучать двенадцать-двенадцать?
После недолгого молчания, в котором он с чувством пережёвывал мясо, затем размеренно запивал вином, из-под купола кокона-кресла вперёд его слов вырвалось облако дыма.
— Меня интересует функциональная сторона вопроса, — начал он. — С одной стороны, они уже довольно сильно отдалились от нас. Что нужно сделать, чтобы вернуть их в русло реки человечества? Придать им нужную антропоформу. С другой стороны, к ним ещё применимы критерии, которые мы предъявляем себе. А значит, на их модели можно… — он замялся, подбирая слова. — Много сказать о нас самих. Как на побочной ветви. И третье, наверное, узнать, а что будет, если мы поможем им отойти ещё дальше от нас. Будем ли мы с этой дистанции лучше видеть и понимать самих себя?
— Это всё внешность, Игорь Семёнович. Как цель исследования — да. Принимается. Но это не про вас, как мне кажется. Чего, всё-таки, хотели бы в этом найти вы сами?
На этих словах я наколол на вилку оливку, сыр и помидорку. Следом лист салата. Всё в равных частях. Это должно было дать оптимальный вкус.
— Мы можем признать их нечеловекоподобными, — сказал я. — И на этом основании их истребят, как опасных мутантов.
— Странные мысли, Артём. Помимо формальной стороны вопроса, есть ещё дух. И дух говорит нам, что это тоже результат творения. С чем я, в принципе, согласен. Может быть, мы могли бы интегрировать их в Империю. В том виде, в котором они уже сформированы… Если для них вообще существует такой понятийный аппарат. Смогут ли они стать частью сложной социальной структуры, или для них это вовсе неведомо. Вот в чём вопрос.
Его длинные пальцы то растопыривались, то складывались вместе, образуя причудливые узоры, пока он говорил. Будто плели гипнотическую паутину, сопровождающую его речь.
— Как бегунок, — сказал я.
Фадин-паук непонимающе посмотрел на меня, его пальцы замерли в статичном узоре. Взгляд изумлённый, и даже его маленькие руки выражали недоумение.