Если он остановится хоть на мгновение, то тут же рассеется, как наваждение. Как волна, как дым. Будто бы Фадин-паук существует только в гипнотическом танце, которым он сопровождает каждую мысль.
Что каждое слово идёт не из его рта, а является лишь выразителем всей суммы сложного танца. Так, что воспринимать его нужно всем существом, как единый узор.
Свет люстры-одуванчика стал ещё более напористым и плотным. Он давил сверху на нас, вычерчивая в этой паузе резкие тени. Представляя все предметы вокруг нас в их наиболее точной, выпуклой, максимально реалистичной форме.
Этот жёсткий свет делал разговор ещё более невозможным. Наваждение на грани предела всякой реальности. Чем чётче становились границы предметов за столом, тем больше растворялся Фадин-паук.
Чтобы не упустить нить, я уточнил:
— Бегунок эквалайзера. В ряду таких же бегунков человеческих существ, так или иначе отклоняющихся от единой линии — особой кривой, единой кривой человечества.
Причудливые узоры пальцев его рук изменились. Фадин-паук затянулся, став красной точкой в полутьме полусферы. И, выпустив едкий дым, снова начал выплетать узор мыслей.
— Не совсем понимаю, о чём ты, Артём.
— Ну, бегунок. Хотите подвигать его вверх, затем вниз. Посмотреть, что будет. Насколько можно толкнуть их в нечеловеческое. В одну или другую сторону, отклоняясь от единой кривой.
Он рассмеялся.
— Мне кажется, вы не совсем понимаете, как работает эквалайзер. Но метафора понятна. Это, конечно, сильно упрощение. Да и вряд ли мне хватит сил сделать что-то подобное.
Фадин-паук вновь показался на свету. Стал поспешно нарезать мясо. Налил себе ещё вина.
— Но это действительно интересно, — он орудовал ножом до скрежета тарелки. — Вам никогда не хотелось бы узнать, что творится по ту сторону мира, за границей нечеловеческого бытия? Перед какой судьбой брошены они, а перед какой мы?
— Согласен. Для исследователя это очень хорошая цель. У вас, кстати, очень изощрённый костюм…
На этих словах Фадин-паук отстранился в темноту кокона. Все его движения замерли, даже красная точка сигареты замерла, не становясь горячее и злее, но и не потухая. Просто замерла в темноте, как далёкая красная звезда.
Наверное, такой же была звезда его мира.
Было забавно видеть, как его маленькая ручка на шее рефлекторно потянулась поправить ворот рубашки под твидовым пиджаком, пытаясь прикрыть блестящую биомеханическую ткань костюма, облегающего его тело. Но тут же была одёрнута, скорее всего, строгой какой-то мыслью, и вернулась на место.
Выпалив это, я не смотрел на него. Я рассматривал тарелку перед собой, всячески стараясь избегать отражений вокруг. В поту, под нависшим надо мной прожектором люстры, чувствуя на себе жёсткий колючий взгляд Фадина-паука.
— Простите, — нарочито виновато сказал я, ковыряясь вилкой в салате, разглядывая сыр и крупные чёрные маслины. — Если это личное.
Фадин-паук не смягчился. Он улыбнулся снисходительно, но взгляд его остался таким же жёстким и колючим. Одна из его маленьких рук вытянулась беспомощно, не дотягиваясь до пепельницы на столе, сжимая окурок.
Он медленно поднял пепельницу ей навстречу и затем так же медленно поставил её на стол. Пока вторая рука копалась во внутреннем кармане его пиджака. Вновь вытянула оттуда новую сигарету.
Щёлкнула зажигалка. Пламя выхватило на мгновение его суровое, изрытое морщинами лицо.
— Ничего. Всё в порядке, — сказал он.
— Вы родом с довольно жёсткого мира?
— Нет. Всё в пределах, как вы выразились, единой кривой. Гравитации маловато. И излучение посерьёзнее, но в целом жить можно. — он взял паузу, о чём-то размышляя, и затем сдался, смягчившись. — На других мирах мне плохо. А дома, дома я могу отдохнуть. Расправить плечи. Вздохнуть полной грудью. Там, кстати, единственное место, где я совсем не курю…
— А почему?
— Не тянет.
— И тем не менее, вы так далеко от дома и довольно давно… Вынуждены постоянно таскать на себе эту броню из датчиков и биоткани…
— Нет, Артём. Эту броню мне не снять. Это часть моего тела.
Мои брови предательски поползли вверх. Но я вовремя их перехватил. Фадин-паук заметил это и улыбнулся, впервые, как мне кажется, за всё это время его улыбка была искренней, человеческой.
— Ничего, — он опередил мои извинения. — Редкая болезнь. Раз в два-три года мне приходится проходить операцию по замене всего этого… — его ручки активно жестикулировали, помогая ему рисовать гипнотические узоры. — Всю кожу, кости, мышцы, сухожилия, часть органов. Иначе от бесконечного внутреннего конфликта я попросту развалюсь.