Я тяжело вздохнул, накалывая салат на вилку в нужной пропорции.
— Это, наверное, так же тяжело, как всегда таскать с собой свою мёртвую бывшую…
Фадин-паук рассмеялся, закашлявшись дымом. Впервые он вылез на свет настолько, чтобы можно было в деталях рассмотреть его. Смеялся он долго. Сигарета в его маленькой ручке беспорядочно болталась перед его носом, рассыпая пепел и искры.
— Да, Артём, как бы это ни звучало. Но да. В точку. Ничего не чувствуя, нести груз своего мёртвого тела.
— Как это, ничего не чувствуя?
Он замолчал на секунду. Посмотрел задумчиво куда-то наверх. Сердце моё в этот момент замерло. Но, судя по тому, что взгляд его просиял, никого он там не увидел.
А значит, Мифиида оставалась в границе мною контролируемого безумия. Столь реальная и оттого настолько жуткая мысль.
Можно ли было растворить эту мысль?
В паузе, до его ответа, я начал скидывать мысли о ней. Пытаясь явственно представить картины с Дубовой Теснины. Заснеженные горы, луга и долины. Широкие проспекты Персеполиса, ясное всепроникающее солнце, которое развеивает все видения. Растворит все досужие мысли.
Мой разум, брошенное семечко в пустоте далёкого космоса, наконец, попав в животворящую природу, прорастёт мною, растворится в Пане, разлитом в зеленеющем космосе. Возможно, в этом и природа фантомов. Вдали от живого мира мысли уплотнялись, становясь реальными, будто бы разум сам пытался создать жизнь вокруг себя. Или, избавленный от чудовищного давления других вокруг, разум распушался, расплетался, развеиваясь вокруг.
Про себя я надеялся и молился на то, что погружение в воспоминания о мире вокруг избавят меня от сбежавшей мысли.
Где-то во тьме надо мной рассмеялась Мифиида. Незримая богиня в кружевных шелках. В серебре, изумрудах и золоте. Солнечноликая, с глазами чёрными, как сама пустота, как проблеск бездны.
Вдруг ожил Фадин. Голос его был подобен грому, настолько он вдруг оказался неожиданно реальным. За него заговорили жесты, и узор его рук.
— Как будто между мной и миром тонкая-тонкая маслянистая пленка. Нефть или что-то вроде того. И свет, — он задумался, вращая глазами. — Свет человеческого тепла, который тут между нами существует, в жестах, в сердечных жестах и поступках, в улыбках, укорах, подколках, в сопереживании… Будто бы он через эту пленку не то чтобы не проникает совсем, — Фадин закрылся на этих словах облачком дыма. — Но он, этот свет, какой-то осенний, что ли. Отдалённый. Тусклый, почти мёртвый. Как будто глухой.
Он помолчал, ожидая реакции. Всем своим видом я показал, что понимаю, о чём речь.
— Потому я люблю свой дом. Моя звезда очень агрессивна. Но всё ещё в спектре. Она очень радикальна.
— Как на Персеполисе?
— Нет. На Персеполисе ровное, мощное, ласковое, стабильное солнце. Оно скорее всеобъемлющее. Вездесущее. На моём же мире звезда исступлённо бросает реки энергии на планету. С такой страстью, какой я ещё нигде не видел.
Ему принесли вино, мне — глубокий бокал тёмного пива. Холодное, оно ласково пенилось, заходясь испариной.
— Только там можно почувствовать норму? — спросил я.
Фадин размеренно кивнул.
— Норму… Почувствовать хоть что-нибудь. Стабильное, ясное, близкое. Пробиться сквозь пленку.
— Неужели нет больше места, где можно почувствовать полноту жизни?
— Только одно… — он взял театральную паузу, прежде чем продолжить. — Когда вводят в сон, чтобы ободрать с меня это всё. — он оттопырил ворот рубашки, показывая серебристую ткань костюма. — Есть краткий миг, прежде чем окончательно впасть в забытье. В тот момент, когда всё уже сняли. Ты лежишь на границе смерти и жизни, подключённый к машинам. Полностью голый, в этом смысле. И вот тут — можно почувствовать…
— Что почувствовать?
— Холод. Приятный холод. Будто ветер в июне, в тени, когда всюду кружит тополиный пух. Словно дух истекает, как мягкий прохладный ручей, растворяясь в пространстве. В биении жизни вокруг.
— А потом?
— А потом ты просыпаешься, вновь упакованный в обёртку. Самое невыносимое чувство. После глотка всеобъемлющей свободы. Хочется найти ту заветную красную ленточку и потянуть за неё, чтобы вскрыть упаковку.
Мы рассмеялись. Выпили под какой-то глупый тост.
— Потом, потом привыкаешь, — сказал Игорь. В одной его маленькой ручонке был бокал с вином на длинной ножке, в другой — сигарета. — Краткий миг свободы. Полноты жизни раз в три года. Вот что это такое. Но я до сих пор не уверен, что это не выдумки накачанного лекарствами мозга…
— И вся жизнь ваша крутится от встречи до встречи с этим чувством?
Игорь Семёнович печально улыбнулся.