— Получается, что так. Так, наверное, чувствуют себя цветы, когда их пересаживают, выдергивая из тесных горшков. Чтобы дать горшки чуть побольше. Когда висишь вот так, с оголёнными корнями, а в жизни тебя держит одна лишь рука машины стабилизации, и ждёшь, пока подготовят новый горшок.
Мы помолчали, каждый думая о своём. Официанты забрали тарелки и принесли новые блюда. Свет стал ещё жёстче. Свет буквально давил на нас. Будто кто-то сверху придавливал люстру к земле.
— Поэтому такое направление в исследованиях? — спросил я.
— Вы про двенадцать-двенадцать?
Я кивнул.
— Где в этой кривой человечества такой вид человека, такая его тонкая сборка, такая настройка, если хотите, которая сама по себе способна в своём естественном состоянии переживать то же самое, чего вы касаетесь раз в три года?
Фадин-паук заплёл руки в очередной узор.
— Интересная мысль, но не думаю, что нужно везде уж искать связи. Скорее, основная причина моего интереса — в том, что нет необходимости в долгом перелёте. Мне это уже даётся тяжеловато.
Прежде чем продолжить, он отвлёкся, как-то рассеянно озираясь, будто бы увидел что-то в темноте. Взгляд его просиял.
— Но направление мысли мне нравится. Найти точку равновесия в образе человека, который был бы способен переживать это чувство единения со всем миром, с движущей его силой, в обыденности и повседневности, не прикладывая к этому усилий, не переживая предельных состояний… Но мне кажется, что если бы мы встали на точку зрения животворящего духа и пытались бы планомерно найти форму такой точки равновесия, стали бы выводить такое существо, то в итоге, как раз-таки у нас бы и получился самый обыкновенный человек.
Его руки на каждом слове выписывали всё новые и новые фигуры одному лишь ему понятного узора. Знаки и символы из паучьего мира. Паутина эта должна была говорить больше, чем слова. Но я пока не мог разобрать, в чём тут суть. Поглядывая на бокал с пивом.
Может, я должен попасть в эту паутину. Запутаться в ней.
Жёсткий свет давил на меня сильнее. Отчего нити этих его движений в хмельном моём разуме становились чётче и жёстче.
Игорь продолжал тем временем:
— Со всем нашим незнанием, нашими противоречиями, хитросплетениями жизней, силой поступков. Как будто в этом и есть необходимость нашего присутствия, в выборе, нашей заботы об этом присутствии.
Реальность, которую он преподносил для меня, была куда жёстче, таила за завесой слов какую-то опасность. Как только я вступил на территорию ресторана, то уже очутился в ней. Запутываясь сильнее с каждым новым словом, как маленькая мушка.
Свет отступил, вновь вернув нас в мир полутеней в клубящемся дыму. Жужжание машин, гулкие стоны корабля. Переливчатый смех фотокристаллов и размытых образов, кружащих всюду.
Перехватив бокал с вином, он маленькой своей рукой вытащил из нагрудного кармана салфетку и промокнул ею губы.
— Ведь всё непонятное и глупое происходит с нами только тогда, когда мы отдаляемся от непосредственного переживания мира. Когда попадаем в круг забот, когда начинаем строить конструкции, анализировать, пытаться управлять данным переживанием мира. Причём именно всегда уже данным. Обращаясь к будущему, к смерти. Вы понимаете, Артём?
— В общих чертах, — сказал я, выпутываясь из этой паутины. — В общих чертах. Думаете, двенадцать-двенадцать смогут раскрыть нам такое?
— Если верить тому, что о них говорят… Хотя, в любом случае, нет. Либо мы найдём языческие мировоззрения и тому подобные структуры, и тогда они нам не интересны. Либо мы найдём действительно нечто иное, и тогда они будут нам опасны. Но… — Игорь разрезал стол жестом надвое. — В любом случае, простых ответов не будет. А от нас именно этого и ждут.
— Не понял. А зачем тогда это всё?
Корабль одобрительно загудел.
— Вопрос политики. Митридат — это, как мы уже говорили, важный узел. Его точно будут восстанавливать. Империя возвращается на прежние рубежи. Мы когда-то ушли отсюда, и что произошло? — он испытующе посмотрел на меня, проверяя, наверное, на наличие незрелых настроений. — Обнищание и растаскивание целого сектора. А в довесок — гражданская война, которую только Империя и смогла закончить, вернувшись.
— Это же был их выбор. Жить так, — высказал я ему свою незрелость, пытаясь выпутаться из жёстких сетей.
Он растопырил пальцы. Хотел схватить, вплести в свой узор. Я не давался.
— Я уже слишком долго живу, чтобы верить в это, с одной стороны, а с другой, чтобы меня это волновало, — сказал он.
— Значит, мы дадим просто ответ?
Фадин-паук кивнул, скрестив руки, пальцы в замке, и положив на них подбородок. Промокнул рот салфеткой.