— Поймите, Артём, мы не найдём там какой-то иной сопредельной структуры общества или человека, которая бы сильно отклонялась от кривой человечества. Чуть другая биология, чуть другая культура, чуть другое сознание. Но там не будет решения о иной конструкции человека. А значит, и заключение будет вполне формальным.
— Тупиковая ветвь?
Заходясь дымом, он равнодушно кивнул.
— А зачем мы тогда летим, раз знаем всё заранее?
— Ну, маленький шанс всегда есть. Да и не помешает выехать куда-нибудь за пределы института. Когда ещё будет возможность? — его маленькая ручка сжала пальцы, показывая «чуть-чуть». — То, что наша поездка превратилась в кошмар — это, конечно, другое дело.
Я поймал себя на том, что всё это время разрезал стейк на маленькие кусочки и даже не притронулся к нему. Ножом отодвигая мясо на одну часть тарелки, а картошку на другую.
— Почему вы со мной поделились? — спросил я его.
— Потому что мне кажется, что ты способен понять, — он пожал плечами в темноте кокона-кресла. — Или я ошибся?
Я покачал головой.
— Да нет, кажется, не ошиблись.
— Вот и славно, голубчик, — сказал он и по-отечески похлопал меня по плечу. Его руки были настолько длинные, что ему даже не пришлось вставать.
— Тогда, где стоит искать ответ?
— Ответ на что?
— Не формальный ответ. На наше существование, на наше дальнейшее развитие. Если сопредельные структуры мы вовне не найдём?
Я смотрел в его блестящие глаза и думал о том, что хочу найти в нём, в его словах источник той силы, что принесла с собой моя шестикрылая принцесса. Как он нашел для себя ответ — почему именно его она бросила перед лицом страдания. Подвесив, как голое корневище невиданного растения, кроны которого, по-видимому, качаются в ином мире, доступные всем ветрам.
Он молчал и не спешил отвечать.
— Вы же ищете ответ на своё страдание, верно? В разных уголках вселенной.
Фадин-паук вскинул брови. Но я продолжил:
— У меня есть теория, — сказал я, опасливо поглядывая на ореол люстры. — Что есть некая сила, разворачивающая события нашей жизни…
— Это называется судьба.
— Нет-нет. Тут что-то иное. Будто бы мы следуем определённому маршруту. И вот сошлись здесь все в одной точке. Потому что континуально мы объединены чем-то, каким-то незримым для нас всех свойством нашего пребывания в мире, понимаете?
Фадин-паук не понял, но занимательно развернул руки-узоры. Готовый плести паутину дальше.
— Это как свет пустоты, такой, что градуально, некой силой распространяется всюду. А мы тут собраны в единственном дне. Нет, на самом деле, в одном, я бы даже сказал, полудне — под пустым солнцем.
— Аполлон, — многозначительно кивнул он. — Свет идеи, определяющей мир, устанавливающей порядок, границы и формы предметов, их множество…
— Что мы все здесь собрались не просто так, а что сквозь нас проходит некий дух, создаёт определённое пространство-состояние и порождён он одной определённой силой. И мне бы хотелось понять, какой…
Он рассмеялся.
— Простого ответа тут не будет.
— Но я его и не жду. И даже более, — я улыбнулся в ответ. — Чем более запутанным оно будет, тем оно будет яснее.
— Вы меня пугаете, голубчик.
Фадин-паук поставил свои локти на стол, вынырнул из-под вуали тьмы кокона-кресла. Ручкой стряхнул небрежно на пол пепел.
Свет над столом вновь стал чётче и злее. Настырнее. Более резким. Я смотрел на Игоря, не отрываясь. Впервые он был недвижим. Мне казалось, что он похож на след на бумаге, который вот-вот, став резким выражением какой-то мысли, тут же начинает высыхать и таять. Оставив после себя еле заметное пятно. Еле заметный полутон, измятую фактуру, изменённую фактуру бумаги, там, где из-за чернил отошли волокна. Там, где полотно взгорбилось слегка.
Резкие черты лица, с глубокими морщинами и пышной седой бородой и усами. Почти лысый, в пигментных пятнах, с острым носом и бледной кожей. На меня смотрели теперь пристально его глаза-сапфиры. Красные с желтовато-оранжевыми прожилками на радужке. В наступившей тишине, где замер даже Спичка, образ его медленно таял, теряя определённость без движения, без плетения узора. И я запомнил его именно таким.
Этот миг был предельным для него. Как мне виделось. Будто вдруг вырвавшаяся мысль осознания вспыхивает во всей ясности, чтобы тут же исчезнуть и стать куда более невесомой мыслью, чем фантазия, и куда более значимой, чем воспоминание. Растворившись и став тем, что изменит тебя навсегда.
Вот таким он явился мне в своём пределе.
Много раз я впоследствии думал об этом разговоре. О мыслях, меня посетивших, обо всём сказанном. Часто ворочался на кровати, прокручивая его, и не мог уснуть от стыда. Стыда за сказанное, за весь этот скоропалительный диалог. И даже фейерверки на экране не помогали уснуть, заставляя томиться в этом нелепом, колючем чувстве.