— Её страсть к познанию, её последовательность, решимость. Острый ум, — негой изливаясь, продолжал Фадин-паук.
— Да, я знаю, — сказал я, и ладони мои влажные предательски скрипят. — В общих чертах, она рассказывала…
Наверное, он почувствовал что-то, на мгновение поджал уголки рта и вновь продолжил:
— Нет, там не было ничего такого, — его маленькие ручки запротестовали. — Просто сообщество единомышленников.
Фадин-паук посмотрел на меня внимательно, замеченный в углу посреди паутины, разбрасывающим липкие нити. Он был во мгновении страшным узором, выражением одной единственной мысли, замер, боясь шелохнуться. Жажда познания читалась в переплетении нитей. Вся паутина была о ней. Он дышал легонько, покачиваясь в невесомой паутине. Не зная, продолжать или нет. Уже начал растворяться, застыв. Пропадать.
Потому, подгоняемый жаждой, решил, что даже замеченный, он в безопасности. Тут же продолжил плести узоры, длинные пальцы размяв перед моим лицом. Продолжил цеплять липкие, ещё тёплые нити.
Боязливо, будто бы ожидая, что напористый ветер чужого умозрения может паутину, в противном случае, развеять.
— Подумайте только, Артём. Мы вышли к звёздам. Мы маршируем по галактике. Вновь творим мир через войну. Но всё же, мы так и остались людьми. У нас была призрачная надежда, что космос нас как-то освободит. Сделает иными. Но… Это мы сделали космос человеческим. Зная только себя.
«И всё?» — помню, подумал я про себя. — «Или это просто ход?»
Победно закончив мысль, он продолжил, придя в волнение, даже заёрзал в тесном коконе кресла.
— Идея была простая. Попробовать то, что мы не пробовали ещё, что мы не знаем о нас самих, найти то, что могло показать нам иное самих себя. И как-то сдвинуть нас всех вперёд. Мне думалось, что там и находится это чувство истечения духа.
— Все трагедии начинаются так, — я хмуро улыбнулся.
— Как точно.
— Так и из всех перепробованных средств, вы нашли действенных только два, правильно?
— Две тропинки, — сказал он. — Которые могут нас к чему-то привести.
— Интригует.
Фадин-паук пожал плечами.
— Не стоит обольщаться. Это тоже скорее формальный ответ. Не так-то просто поймать Бога за бороду.
— О как, — сказал я, и ладони мои разъехались по столу, но я тут же вернул их обратно.
Стол был чёрный, гладкий и глянцевый, как стеклянный. Теперь ещё, от моего пота, холодный и мерзкий на ощупь.
Непринуждённо я взял влажную салфетку и начал вытирать руки. Отпил ещё пива. Фадин-паук закурил снова.
— Если уж говорить прямо, то — да, — продолжил он в клубах струящегося дыма. — Эта оболочка слишком хорошо выполняет свои функции. — он постучал себя по груди. — Беречь меня во что бы то ни стало. Беречь от всяких чувств. От всякого неконтролируемого их пожара. И сколько бы я ни пытался пройти по намеченному пути, ничего не получалось. Все выходы закрыты. Все пути отрезаны. Везде только пустота и отчаянная нормализация состояния. Что бы я ни принял, какому испытанию ни пытался подвергнуть свой разум и тело. Мне кажется, каждый раз мой костюм гудел как этот корабль, напрягая все свои силы, чтобы вернуть меня к жизни и стабилизировать это болезненное тело…
Спичка, вторя его словам, сотрясся. Зазвенели в темноте потолка люстры-одуванчики.
— Воистину, мы в этом стали слишком хороши, — с какой-то злостью сказал Фадин-паук, сверкая глазами. — В стабилизации и поддержании всего человеческого в нас. Всего противоречивого.
— Зачем менять то, что неплохо работает. Правильно? — развёл я руками.
Он улыбнулся. Нагнулся ко мне через стол и осторожно прошептал, будто нас подслушивают:
— У вас уже напрашивается какой-нибудь вывод? Исходя из вашей теории?
Мифиида танцевала на периферии моего взгляда. Легонько перескакивая с кресла на кресло, как по кочкам.
— Пока глухо, — сказал я. — Но я пытаюсь. Результаты ещё предстоит обработать. — сказал я, отпивая ещё пива, рот вытирая ладонью. — Сырые данные.
— Тогда продолжим, — Фадин-паук потер свои большие ладони и невозможно переплел между собой длинные пальцы.
Игорь посмотрел так легко и быстро в ту сторону, где танцевала она. И как-то легко вздохнул. Я начал думать, что он дразнит меня. Он встрепенулся, и тяжесть его костюма вдруг осталась для него позади. Такой ясный и чистый взгляд сапфировых глаз я видел в нём впервые. И только раз. Только в ту минуту, и навсегда это запомнил.
— В скольжении мысли оживают. Мы рождаем фантомов. Видимо, Великий Океан как-то связан с фундаментом нашей психики. Она, — он рассмеялся отчего-то. — Словно пузырится здесь под давлением… Пузырится мыслеформами образов.