Впервые мне удалось рассмотреть её так близко и так долго. Чёрные локоны вились из-под диадемы. Пахло свежестью, полевыми цветами и травами, бегом далёких волн, ласковым ветром. Укутанный в кокон её крыльев, я вдруг почувствовал спокойствие и безмятежность.
Я приподнялся на локтях и долго смотрел на неё, пытаясь рассмотреть этот странный фантом. Эту странную и такую красивую мысль. Мне даже на секунду пришло в голову написать по прилёте какое-нибудь исследование о фантомах. Она смотрела на меня, не моргая — с озорством и интересом, будто любопытная птичка, ожидая, что я буду делать дальше.
Мне кажется, она даже слегка улыбалась.
Мне захотелось дотронуться до неё. Хоть на миг — чтобы почувствовать её реальность. Реальность этой мысли. Понять, что она действительно здесь. И ни секунды не думая, я резко дёрнулся к ней, пытаясь пальцем коснуться её лица. В последний момент она чуть отшатнулась назад и замерла, шелестя крыльями, уронив на одеяло чёрное перышко.
Мой палец застыл в сантиметре от её лица. Несколько мгновений мы сидели так, глядя друг на друга.
— Назойливая мысль, — сказал я.
Она улыбнулась в ответ.
Тогда я рывком попытался преодолеть это расстояние. Ожидая всей душой, что она растворится, исчезнет, как отражение на воде, и вернёт мне ткань реальности.
Но мой палец упёрся в её щёку, оставив красный след. На мгновение я почувствовал тепло её кожи — гладкой, чистой, молочной и будто бумажной.
Мифиида удивилась. Вспыхнула румянцем.
Ужас охватил всё моё естество. Я хотел закричать и бежать прочь. Но прежде чем успел что-либо предпринять, из-под крыльев показалась тонкая белая ручка — легко и непринуждённо отвесила мне увесистый щелбан.
Ощущение было такое, будто меня ударили молотом. Мгновенно я провалился в сон и без чувств рухнул на подушку.
Проснулся свежим, отдохнувшим и полным сил — без единой мысли в голове. Так сладко я давно не спал.
На корабле, кажется, уже был вечер следующего дня. Лениво собравшись, всё ещё пребывая в сладкой неге после хорошего сна, я отправился в ресторан и с удивлением не нашёл там Фадина-Паука. Перекусил тем, что было, и отправился в свой ежедневный обход корабля, стараясь никому не попасться на глаза.
Мой маршрут со временем устоялся — теперь он расходился кругами вокруг отсека с Лилей. Невзначай я бродил по неведомой орбите вокруг неё — то удаляясь, то приближаясь, то вновь уходя, как закошмаренный планетоид, швыряемый по системе газовыми гигантами.
Одно время я даже пытался сломать это движение — отправиться в каюту к людям и коротать там дни полёта, как положено, как того требуют правила нашего клуба путешественников.
Но сделать этого не смог. Стоило мне остаться в каюте чуть дольше обычного, как гонимый чувством дискомфорта и тревоги я срывался с места, возвращаясь на свою траекторию, пытаясь выходить все кипящие во мне чувства, примириться с аккрециозией.
На лестнице перед гостиной я увидел в проходе долговязую тень Фадина-Паука. Он пробирался неспешно по отсеку, по-видимому, в сторону ресторана, оставляя за собой запах сигаретного дыма, как большой механический паук на шести лапах.
Я немного задержался перед зеркалом, чтобы разминуться с ним, и чтобы не выглядеть подозрительным на случай, если меня обнаружат, начал изучать своё отражение, ожидая, когда закрывающиеся двери соседнего отсека возвестят о его уходе.
На лбу у меня появилась вмятина — в двух сантиметрах над бровью. Небольшая, округлая, чуть меньше сантиметра в диаметре. Ровно там, куда щёлкнула меня Мифиида. Я крутился перед зеркалом под светом фотосферы как только мог, под всеми возможными углами, рассматривая этот отпечаток.
Трогал, нажимал на него. Под кожей, более толстой в этом месте, череп тоже был вмят, словно пластилиновый. Отчётливая лёгкая впадинка читалась при прикосновении.
Не помню, чтобы когда-либо ударялся этим местом.
— Так всегда было? — спросил я отражение.
Пытался перебрать в голове воспоминания, но ничего не нашёл. Будто бы и вправду получил от неё. Или, может быть, она всегда тут была, просто я не замечал?
— Какая тяжёлая, навязчивая и болючая мысль, — сказал я себе.
Отражение скривилось, подтверждая эти слова.
Мне вспомнилось её искреннее удивление, когда я её коснулся. Красивая, красивая мысль — вот что было главное. А значит, чувство, меня мучающее, было истинным. Вряд ли иллюзия или глупость, перелившись и став фантомом, выглядела бы вот так — слишком красивой и утончённой.