— Не знаю. Нашёл то, что всегда было на месте, но на что никогда не обращал внимания. Так странно.
— Может, где получил?
— А может, из детства что-то...
Мы помолчали. Олег почему-то не спешил брать чай. Корабль неприятно задрожал, дрожь передалась нам.
— Вот от этого хуже всего, — почесал затылок Олег. — Всё нутро перетряхивает. Уже лучше спать бы, конечно. Забыться. А уж по прилёту со всем разбираться...
— Наша доблестная стража нас стережёт, — говорю я, кивая в сторону гостиной.
Беспечный Пылаев так и стоит у меня перед глазами. Олег смеётся.
— Плед ему, что ли, принести, — говорит он. — Завидую такому сну.
— Как я понял, дело привычки. Тут нужно налетать много часов...
Жикривецкий мотнул головой, сбросив с себя какую-то мысль. Наваждение, вуаль какого-то воспоминания, откинув что стало вдруг тяжёлой явью перед глазами. Затем лицо уронил в ладони и тяжело, звучно вздохнул, разглядывая пол сквозь пальцы.
— Не поможет, — сказал он.
— Фантомы?
Он грузно кивнул. Вновь усмехнулся — горько.
— Пить уже не могу. Не лезет. Спать тоже — одни кошмары. В капсулы не уйдёшь. Не полёт, а пытка.
— Может, в виде исключения можно в капсулу?
— Нет, — резко отрезал он и откинулся в кресле. Оно натужно заскрипело, защёлкало под ним, возмущаясь. — Жить можно. Просто никогда не мог к ним привыкнуть. Когда у тебя стол вдруг колосится, зарастая пшеницей. А над ним... — он медленно провёл рукой над столом, словно там было что-то невесомое. — А над ним тяжёлое небо грохочет и заходит искрами. Или когда травой зарастает весь пол в каюте.
Олег обречённо осмотрелся по сторонам, под ногами.
— Такой реальный, настоящий. Особенно когда не смотришь. Идёшь и чувствуешь холодок росы под ногами, колючие травы... Слишком уж необычно это всё для меня.
— Главное, что не Паднорум, — говорю я, разглядывая чай в кружке.
Чёрное зеркало его дрожит от стонов корабля. В нём отражается мягкий свет лампы. В отражении она больше похожа на солнце. Чай — на сепию пустыни. Тени отвесных краёв кружки — на чёрные тени гор, отвесные скалы каньона. Чаинка — на птицу. Она кружит над безвольной, безропотной пустыней. Взмах ложки — и вот она, взлетев, опускается на дно. На ветрами изрытую пустошь. Стервятником над незримой фигурой. Взмывает вверх взмахом крыл.
Кружится над добычей, то спускаясь, то поднимаясь. Далекий грай звучит так близко — он прямо у меня в руках. Я пугаюсь.
Заливается смехом девичьим чаинка, пыль пустыни взбивает шестью крыльями и вновь улетает ввысь, на солнце. Тает в отражении лампы и вовсе исчезает.
Всё это случилось, пока Олег рассказывал про свои фантомы. Я сразу даже и не понял, как сам поддался наваждению.
— Да-а-а-а, — протянул я. — Это знакомо. А злые мысли вас не мучат?
Методично взбиваю сахар на дне, чтобы смыть в волнующейся чайной пучине всякое наваждение.
Жикривецкий покачал головой.
— Скорее, страшные, что ли. Те, о которых стараешься не думать в дневных заботах.
Тут он посмотрел на меня этим тяжёлым, пронзительным взглядом. Глаза у него были ядовито-голубые. Усталый, измученный взгляд.
— А Лиля... — он помолчал, подбирая слова. — Она не приходит?
— Нет. Она не приходит.
Мы замолчали. Спичка вновь загудела. Только сейчас, когда пыл чувств, охвативший Олега, утих, я начал ощущать между нами некое напряжение, которого раньше не замечал. Наверное, он до сих пор не был сосредоточен на мне.
Сейчас, в наступившей паузе, в нависшей мысли по ту сторону его глаз таилось что-то тяжёлое. Что-то опасное ворочалось там. Но я никак не мог понять что, сам подаваясь наваждениям. Жало скорпиона, направленное на меня.
В момент странного осознания все эти метания его, стеклянный взгляд, участливость, дружеская беспечность и приветливость зависли будто бы в воздухе. Словом, всё то, чем он являл себя для других, замерло, перестав быть реальным настолько, чтобы безоговорочно в это верить. Всё — лишь в одном неосторожном вопросе про Лилю.
Теперь это было таким же наваждением. Только истинным наваждением, таким, какое творит каждый человек сам по себе каждый день, продуцируя на других свою волю, себя самого, своё проявление.
Все стороны его личности, до того знаемые мной, до того соединённые в единую картинку, разошлись сейчас по швам. И из-под них начало просвечивать что-то иное. Что-то настоящее.
Пока я не знал, что это.
Пока что это было лишь мимолетное чувство, вызванное таким неосторожным вопросом. Его странная концентрация на мне. Это ментальное усилие оживляло образы, которые он являл, оно же позволило швам разойтись. И оно же позволило мне подсмотреть, увидеть то, что таилось с той стороны — в глубине его мыслей.