Жало. Острое, металлическое, ядовитое жало, грозившее мне из-под панциря образов. Жало, спрятанное в тяжёлых, аккуратных, выверенных мыслях, подбирающих каждое слово.
«Давай, нападай», — подумал я и замер с кружкой чая, сливаясь с диваном.
— Думаете, если бы она ко мне приходила злою мыслью, это было бы косвенным признаком вины? — пространно говорю я куда-то в воздух, между нами, чтобы сразу же не стать добычей. — Боюсь спросить, кто тогда приходит к вам?
Слова мои, придавленные тяжёлым светом, стелились по столу, растекались по полу, заполняя всё пространство вокруг.
Жикривецкий молчал с секунду. Вижу, как за его образами переворачиваются мысли, как подбирает он слова. С виду недвижим. Как статуя. Как автоматон. Картинка.
Всего секунду это длилось, но вот уже с хищной улыбкой он мне говорит:
— Но ведь она не приходит. И это правда.
Тут он картинно отпил чай.
Но каждое слово глухим ударом отдавалось во мне, всё сильнее вдавливая меня в диван.
— Она не приходит... — куда-то в сторону повторил он. — А ко мне вот является...
— Виновны?
Он мотнул головой.
— Во сне только приходит. Не наяву. Стоит у кровати, бормочет что-то себе под нос. Её даже не видно — ни лица, ни силуэта. Просто... — он задумался. — Просто присутствие. Откуда-то я знаю, что это она. Знаю — и всё.
Спичку вновь начало трясти. Свет замигал. Натужно заскрипел металл.
— Хотя мы только... мне знакомы были, — Олег хлопнул себя по ляжке. — Каждый раз просыпаюсь, а этот... — он махнул рукой на корабль. — Гудит так страшно. Совсем ему плохо, что ли? Мы прилетим-то вообще?
— Пылаев говорит, что всё в порядке. Он пилот опытный.
— Да неужели, — взорвался Олег и тут же остыл. — Хотя он, по-моему, единственный, кто так сладко спит на корабле.
Затем он наклонился ко мне и, глядя прямо в душу, спросил:
— Вы были близки с ней? Очень?
Я хочу ответить, но замираю на полуслове. Смотрю, не отрываясь, на то, как над его лысиной кружит птичка — маленькая чёрная птичка о шести крыльях. Прямо над блестящей лысиной. Будто он только что получил удар по голове, как в мультике.
Невольно улыбаюсь. Он это видит.
— Прости, если лезу, — говорит он, продолжая нависать над столом.
Это его настороженное «Прости» звучит слишком нелепо в этой комнате. Птичка улетает в темноту мушкой и там растворяется.
— Когда-то давно были. Потом — нет.
Жикривецкий взорвался каким-то странным звуком — то ли смешком, то ли возмущением. Отпил чаю.
— Когда-то давно — это я могу говорить с высоты моих лет. Молодёжь... Для вас пара лет — уже вечность.
— Пусть так, — пожал я плечами. — Но это больше про ощущения. Понимаете?
Олег улыбнулся дежурно и уставился куда-то в сторону. Мне виделось, что он потерял интерес. По-видимому, вся эта сцена была разыграна только ради одного вопроса и одного ответа. Как только он понял — по одному ему известным признакам — что я к её смерти непричастен, что меня не мучит ни жуткий фантом, ни страшный пандорум, он будто бы вздохнул с облегчением, успокоился. Сидел так, прокручивая в голове совсем иные мысли.
Водил, наверное, жалом своим по разным мизансценам, развернувшимся в подобных диалогах. Сводил признаки — какие есть, и особенно каких нет. Пытаясь выцепить какое-то несоответствие. И через него проникнуть в тайну случившегося.
Или, по крайней мере, мне хотелось так думать.
Так продолжалось какое-то время. Мне уже думалось, что Жикривецкий пленён наваждением каким-то и оттого задумчив. Но стеклянный взгляд его был всё таким же ясным и свежим.
Не были ли его глаза имплантами?
— Знаете, а у меня есть теория насчёт всего этого, — говорю я.
Сказав это, я даже не поверил себе. Не поверил своему голосу и тому, что слышу. Слишком уж монументальным казался мне Олег. Будто бы я намеревался поведать свои тайны безучастной мраморной статуе. Для которой само время — не время.
Он не сразу посмотрел на меня. И взгляд его не выразил ни малейшей заинтересованности.
Статуя, что была ровесницей океана. Смотрела всю жизнь на его тяжёлые гривистые волны — и ничего не могло её волновать, кроме своей мысли. Такой же далёкой. Неспешной и тяжёлой. Мне почему-то в тот момент вспомнились фотографии с Митридата. Живой простор, ломаная линия горизонта, горы в туманной дымке и снежных шапках. Алая заря. Ревущие реки и пронзительный ветер.
Да, это могло бы избавить меня от всего этого. Но, наверное, на долю секунды. Как только восторг нового мира пройдёт, как только ты вкусишь его плоды, тут же упадёшь в её объятия. Вновь тебя укутает аккрециозия. Где выхода нет, есть только краткий миг полёта над пропастью. Где каждое слово, брошенное даже самому близкому человеку, ничтожно и искажено. Где всё существует на грани падения — и ничто никак не может упасть.