Я пожал плечами. Пусть каждый будет при своём.
— Просто пытаюсь разобраться, — говорю я, рассматривая чаинку на дне кружки.
Спичка недовольно гудит, мигая светом в каюте.
— А как вы справляетесь? — говорю я. — Вы говорите о Кресте так, будто бы это вам очень знакомо. Будто бы эта мысль о судьбе и ответственности для вас... — я замялся, подбирая слова, и вдруг заметил, что он вновь катает мысль на языке. — Для вас родная. Как будто выстраданная, что ли.
Пока это выражение его лица не пропало. Пока он вновь не запил его чаем. Не нашёл аргументов в пользу того, чтобы и дальше хранить молчание, я продолжил на ощупь выискивать путь к настоящим его мыслям.
— Для меня это правда сложно. Никакого простого ответа — прагматичного ответа на случившееся я не могу найти. Его просто нет. Думаю, что не смогу найти ответ на то, что с ней случилось. Ответа, который бы мне показался полным. Настоящим. В плоскости того, что уже есть среди нас. Через то, с чем мы согласны. Боюсь, у меня остаётся только один путь — в отчаянии найти нечто новое, что по ту сторону мыслимого. Что, только там, возможно, и может существовать единственный способ объяснить всё то, что здесь происходит.
Чай на дне кружки вращался странной гипнотической спиралью, затягивая в себя все рассыпанные мною слова. Виток за витком, погружая меня в пучину пространного, отстранённого ощущения пустоты. Там, на дне водоворота, в самой сладкой его части, вновь подступала ко мне уже такая родная, вязкая и колючая пустота.
— Эта теория, как бы странно это ни показалось, просто соломинка здравомыслия. За которую я держусь, чтобы получить хоть какой-то ответ. Пусть даже и такой странный. Понимаете?
Олег молчал некоторое время, попивая чай. В его чертах легонько проскользнуло то мимолётное настроение, мимолётный образ, который он умело превращал впоследствии в нужную ему мизансцену, какую показывал окружающим по своей надобности.
Практически незаметная рябь чувства во всём его естестве — символ, с которого начиналась любая мысль. Лёгкий толчок настроения выразился ещё ощутимой, практически невидимой эмоцией.
Я долго пытался потом вспомнить этот момент. Рассмотреть его в деталях. И никак не мог подобрать нужных слов или определение под настолько мельчайшее событие, движение духа в его инертном теле.
Почувствовал в тот момент, что он вновь посмотрел на меня как-то по-отечески. Будто раздумывая передать сыну знание о мире. Такое, какое поможет тому с этим миром совладать. Или нет. Или это всё напускное. Вся эта игра, на которую не стоит полагаться. И мы до сих пор с ним в нужной ему сцене.
Я замолчал. Он взглянул на меня, и в нём прочиталось облегчение. Для себя Жикривецкий сделал выбор. Нашёл моральную причину поступить так, как поступил дальше.
— Фатум, — протянул он. — Хорошее слово. Возможно, ты прав, Тём, — сказал он, рассматривая в руках кружку — белую в золотых узорах. — Возможно, ты прав, что всё это не случайно.
И загадочно улыбнулся.
— Что думаешь о Людях-омутах? — неожиданно спросил он.
— О двенадцать-двенадцать? — затянул я песню. — Нужно посмотреть, насколько они отклонились от антропотока. Насколько их культура теперь валидна по отношению к нашей. Насколько можно исследовать их и исправить...
Олег меня грубо прервал.
— Нет, Артём. Что ты думаешь о них. А не Фадин.
Когда говорил, сделал ударение на слове «ты».
В его глазах читалась необходимость. Необходимость говорить честно. И за честность Олег хотел честности. Меня смутил такой подход. Ведь это тоже могла быть часть игры. Но, собравшись с мыслями, мне удалось наконец подобрать слова.
Я тоже начал играть.
— Мне плевать, — говорю я. — Искренне наплевать. Я полетел-то, узнав в последний момент, считай почти за день, что Лиля полетит. Думал, может, удастся хотя бы начать общаться. Или типа того. По поводу Людей-заводи — если они не опасны, пускай живут. На всё воля Бога. Если они появились, то мы не вправе тут что-то решать.
Олег удовлетворённо кивнул.
— Я уже был там. На Митридате, — сказал он, став серьёзным. — Тебя, наверное, ещё и в проекте-то не было. — Он посмотрел на чай. Оставил кружку в сторону. Встал, сделал круг по каюте, достал коньяк и вернулся к столу.
Быстро появились закуски и рюмки. Неторопливо разлил. И продолжил:
— Во время «Необъявленной гражданской», — сказал он, пододвигая ко мне рюмку. — Митридат на тот момент был транспортным узлом. Уже после тех событий гипертрассы прошли севернее, и вся инфраструктура идёт теперь там. Но тогда Митридат был важной точкой.