Утро на болоте.
Лида разлила по чашкам зелье. Они выпили его залпом. Сладких вздох прокатился по тоннелю, и далее с ними не о чем было уже говорить. Теперь они не принадлежали этому миру.
По-видимому, это тоже открывает многие двери. Которые никуда не идут.
Как только я собрался уходить, Лида обернулась и пристально посмотрела на меня. Мы простояли так какое-то время. Глядя друг на друга.
— Что? — говорю я.
— Скоро. Скорое все это разрешится.
— М-м-м. — ответил я и не включая сферу, взяв ее под мышку как мяч побрел дальше, став тенью в голубоватой дымке.
Коля
Надежда в чем-то разобраться потонула в болоте, вокруг той кочки, на которой на шабаш собрались две ведьмы. Надежда найти ответ на вызов аккрециозии, справиться с необходимостью быть — всё это рассыпалось в прах.
В их глазах, в их действиях я не нашел ничего. Только пустоту. Но не ту пустоту, что была движущей силой, существующей за границей всякой определенности, всякой конечности, из которой всё рождается и в которую всё приходит. Я нашел там не мощь черного света инобытия, способного творить из себя, но пустоту как томление определенности в самой себе. Как хоровод образов, симулякров, фантазмов, собранных вместе самим фактом присутствия. Пустоту как отсутствие наличия хоть чего бы то ни было.
Они были отвратительно пусты и беззаботны. Ничего не вело их никуда, не вело их ни к чему. Что Лида, что Лена — были в этом смысле непосредственны. Река реки. Вода воды. Что-то смутное, неопределенное, неразличенное в себе единство. Не рожденные и не рождавшиеся. С каждым чаепитием убегали дальше в страну фантазмов.
Но Лилия… Нет. Она не была такой. Она не могла быть такой. В ней была жизнь. В её остром взгляде, в движениях, поступках, мыслях. Во всём своем проявлении она была живой.
Не верю, что она просто так могла связаться с ними. Что могла вот так вот просто утонуть в болоте сновидений. В итоге это просто смерть. Ничто от ничто. Ничего не значащая смерть. Наверное, Олег тут прав.
Есть судьба, что ставит тебя перед необходимостью. Есть ты и твой выбор. Больше ничего.
Надежда найти ответ с каждой новой мыслью таяла на глазах, испаряясь, как завеса дымки в тоннеле. Как там говорил Фадин? «Простого ответа не будет». Так и есть.
Дойдя до библиотеки, я молча упал на пол. Судя по каплям крови на полу, тут я уже лежал. Переползать не хотелось. Остается только выбор. Но что выбрать?
Вновь ко мне начали приходить фантомы. Они вылезали из-за стеллажей, встав вокруг меня. Пол пророс цветами. Сочувственно надо мной склонилась сереброликая фотосфера. Какая-то опрометчивая шутка — всё это. Глупость. Вот что осталось в итоге. И километры шагов, намотанных по кораблю.
И как бы я ни старался, но так и не смог уйти от этого. От этой необходимости выразить себя. Сделать нечто. Откуда я смогу оторваться от этой континуальной определенности? Отдалиться от самого себя хоть на сколько-то?
Лежал так на полу, утопая в приливе мыслей, пока не замерз. Затем пошел к себе.
По пути наткнулся на полоску света на полу — она вылезла из приоткрытой двери в каюту Коли и преградила мне путь. Почему-то пересечь ее было страшно. Почему-то от неё хотелось бежать обратно в закоулки корабля.
«Плевать», — подумал я и зашел к нему.
Коля сидел за столом среди кучи книг. Рядом — горбатая настольная лампа. Щека у него надулась. Глаза были черные, блестящие. Он сидел, подбоченясь на стуле, в расстегнутой черной рубашке. Что-то быстро писал в тетрадки, нервно, каждый раз перелистывая страницы.
Шуршало в его руках механическое перо, оставляя за собой неровный, рваный след черной пастой.
Без спроса я сел на стул напротив, спиной прислонившись к дверному косяку. Так что теперь нас разделял стол и груда книг.
Мы молчали. Он старательно писал, стараясь не замечать меня. А я старательно не замечал того, что он не замечает меня, и смотрел на абажур лампы.
Щеки у него отдавали нездоровой краснотой. Круги под глазами. Взгляд дикий. Пандорум потихоньку прогрессировал. Благо до прилета оставалось всего пару дней.
— Что, Олег догадался? — как бы в воздух бросил я.
Коля тяжело вздохнул, но ничего не ответил, продолжая писать.
— Тебя тоже допрашивал? — буркнул он, потрогав щеку.
Я подтвердил.
— Конечно. Меня, наверное, первого.
— И последнего.
— Фадин вряд ли бы стал. Пылаев или Вадим тоже. Тут только я и ты остались, — сказал я и развел руки.