Моментально воцарилась тишина. Я разбил ему губу, под подбитым глазом. Он разбил мне бровь.
— Если бы ты не был таким засранцем, она бы пришла к тебе, а не ко мне, — лежа на спине, тяжело дыша и отплевываясь, процедил Коля.
— Точно, — бросил я, пытаясь отдышаться. Сердце рвалось из груди. — Утешил.
— Не было ничего, — отмахнулся он. — Она поплакалась. Взяла, за чем пришла, и ушла…
— А зачем она приходила?
Коля не ответил. Я поднялся на ноги, навис над ним тенью. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал испуг. Тут он понял, что ляпнул лишнего. Попытался взгляд отвести, что-то промямлить. Но по неосторожности, а может, чтобы избавиться невольно от бремени, его тяготившего, посмотрел на шкаф в углу.
Я рванул к нему через комнату. Он попытался меня остановить, схватив за штанину, но, получив еще пинок, осел и сдался. Под прожектором лампы я открывал ящики один за другим и, не церемонясь, вываливал всё на пол. Пока в руки мне не попался черный рюкзачок. Перевернул его тут же и хорошенько потряс.
На пол посыпались мерцающие слабым светом цветы фацелии, упакованные в блестящие зиплоки. В других мерцали кристаллики стимов.
— А-а-а-а, — протянул я, пока волна осознания топила своей тяжестью мой воспаленный разум.
— Это никакой не Пандорум, — говорю я едко, на пол швыряю рюкзак. — Как все мы думали. Это просто у кого-то заиграло очко.
Точно-точно. Вещи начали появляться как раз после того, как Олег сказал о причине её смерти. Передозировка. Отравление. Вот оно что. Добрый-добрый Коля. Услужливый Коля. Всегда поможет. Всегда достанет, что угодно.
— И давно она у тебя брала это?
Он мотнул головой, лежа на полу среди вещей, облокотившись на кровать.
— Нет. Пару раз. Может, больше. Не знаю.
— Вот откуда рвение. Сыщик Коля, — я начал издеваться над ним, и моя высокая тень на стене издевалась со мной. — Если бы кто-то другой был виновен, твоя жопа осталась бы цела.
Коля мотал головой, не веря в то, что происходит. Пытаясь опровергнуть каждое мое слово.
— Нет. Нет. Нет. Ты не прав. Она мне нужна была. Нужна, — он посмотрел на меня глазами, полными слез. — Она никогда бы на меня не посмотрела. Только если я ей нужен был или полезен. А ты… Она на тебя чуть ли не молилась…
— В пизду, — оборвал его я, махнув на всё это рукой.
Широкими шагами пересекая комнату, направился к выходу. В дверях развернулся к нему.
— И ты решил быть полезен? Подсадив на эту дрянь?
— Нет, правда. Она…
— Ссыкливый мудак.
В сердцах я вышел оттуда, оставив его одного. Опять убегая по коридорам корабля. Пытался спрятаться в его утробе. Но теперь, куда бы я ни шел, каждый уголок был мне знаком. С закрытыми глазами я мог бы его пройти вдоль и поперек.
За мной тихо летела фотосфера, настойчиво предлагая мне включить свет. Но я её игнорировал. Каждый поворот был знаком, каждая дверь, каждый отсек. Везде был я. Везде я тянул за собой свои мысли. Везде теперь по отсекам разлита была вязкая, густая пустота. Концентрированная, уже не та, что на Дубовой Теснине.
И не было места, куда я мог бы сбежать. Не было больше и глотка свежего воздуха. Не было ничего, где я мог бы забыться.
Юра
Ноги сами привели меня в рубку. Осторожно поднявшись, я с удовлетворением нашел там Пылаева Юру. Он раскачивался в кресле, ноги закинув на приборную панель. Фуражку надвинул на глаза.
— Зайду? — спросил я.
Не поворачиваясь и не отвлекаясь от своего занятия, он махнул рукой, пригласив меня внутрь. Сфера надо мной погасла и с мягким жужжанием устроилась под потолком на насесте в коридоре. Я поднялся по ступеням внутрь. Спичку тряхнуло так, что пришлось хвататься за поручни.
— Тормозим, — спокойно сказал Пылаев. — Завтра уже выйдем на нулевую к Митридату. Надо выспаться.
Он указал мне на кресло рядом, у колонны Кормчего Когитатора.
— Много хлопот намечается, — говорю я, устроившись в кресле и рассматривая навигационные карты.
— Да-а-а, — протянул он. — Нас уже ждут. Месяц потеряем. Наверное.
Затем еще глубже погрузился в кресло, вытянул ноги, пытаясь устроиться еще удобнее. У него не получилось.
— Ты заходи, если что. Там… как будет время — выпьем, сходим, — он устало улыбнулся.
— Ты совсем вялый, — говорю я. — Забился?
Он потянулся в кресле, еще сильнее надвинул фуражку на лицо, руки скрестил на груди.
— Этот полет выкачивает все силы, если честно, — говорит он. — Особенно фантомы. Я не хочу видеть свои мысли. Не хочу с ними взаимодействовать никак. Никак. Это их постоянное вылупление… Рад, что мы выйдем на ноль, и они все исчезнут.