— Что, прости?
— Ну, когда помысленное раздувается, как пузырь, обретает форму и утекает в пространство.
— Не наблюдал.
Юра пожал плечами.
— Везет. Для тебя, наверное, еще мало скольжения, — он из-под фуражки напряженно провожал взглядом нечто. — Я так устал провожать взглядом, — уловив мои мысли, сказал он, — уплывающие вдаль корабли, на которых нет меня. Или видеть бесконечные навигационные карты, опоясывающие всё вокруг. Будто провожу вечность где-нибудь на диспетчерской станции на астероиде, или на спутнике, или еще в какой-нибудь глуши.
Он обернулся, развернувшись в кресле, начал в воздухе то ли разгонять, то ли рисовать линии.
— Маршруты, маршруты, гейты, — поежился картинно. — Или обслуживать гипертрассы. Жалкая участь.
— Нам точно нужно выпить, — говорю я. — После Митридата намерения те же?
— На флот, — твердо сказал Юра. — На переподготовку на Марс, затем на флот. Вадим за меня похлопотал.
— Вадим?
— Ну, через его знакомых… — скованно сказал Юра. — У него есть некоторые связи. Главное, чтобы тут всё прошло… — он замялся, выискивая в моих глазах ответ. — Устаканилось. Жалко так…
Я согласился. Юра долго смотрел на меня. Его взгляд был глубокий и цепкий.
— Ты будто хочешь что-то сказать, — он подался вперед в кресле, рассматривая свежую ссадину у меня на лбу. — Говори.
— Хочу, не хочу, — я мотнул головой и хлопнул себя по ляжкам. — Не знаю. Всё это запутаннее и запутаннее.
Пылаев настоял на своем, и вкратце я пересказал ему всё, что теперь знал о Лилии, исходя из последних разговоров: что она ходила в кружок Фадина, где они занимались оккультными практиками; что хотела уйти из института и просила протекции Жикривецкого; что наши нимфы любезно приняли её в свой ковен сноходцев; что Коля, как верный фамильяр, снабжал её всем, чем нужно. Он слушал меня молча, иногда кивал и задавал вопросы.
— Сноходцев? — спросил он в конце. — Это те две дуры, что все техотсеки засрали?
— Да. В скольжении мы идем вне реальности, а значит, как они думают, если выйти тут еще из нашей психической модальности — с помощью разных средств, — то можно проникнуть еще дальше…
Коля напряженно слушал. Почему-то мои слова его взбудоражили не на шутку. Каждое слово на его лице вычерчивало какую-то страшную мысль, которую он, возможно, хотел бы не знать. Хотел бы никогда не догадаться до неё.
— Дальше — это куда?
— За предел, — говорю я. — Раньше у нас было небо, и небо было пределом. Теперь вокруг — бездна и множество заселенных миров. Куда не глянь — всюду недосягаемая бездна. Новый предел. Но только здесь, в скольжении, на границе реальности, мы чуть-чуть по ту сторону бездны. А значит, здесь, легко отрываясь от земли, можно выйти за предел. Понимаешь?
— За предел, — отстраненно повторил он.
Брови его были сдвинуты, лицо напряжено — ни один мускул не дрожал. Он молча смотрел, как отлетает от него, по-видимому, какая-то только ему понятная мысль.
Затем он встал, серьезно посмотрел на меня.
— Пошли со мной, — сказал он.
Я собрался уже было встать, как он передумал:
— Нет, лучше сиди здесь.
Потом вышел из рубки, через некоторое время вернулся и сказал, чтобы я всё-таки пошел за ним. Прямым ходом он направился в каюту Вадима, зашел без стука, меня оставив снаружи. Они долго о чем-то говорили, но слов мне было не разобрать. Потом ругались, кричали друг на друга. Потом вновь разговаривали.
Сколько бы я ни вслушивался, но даже разбирая слова, вряд ли мог это пересказать. Вся ругань, как я понял, была вокруг какого-то узла на корабле. Или что-то вроде того.
Затем он вышел — красный от злости и надвинутой на глаза фуражкой. Мы молча пошли обратно под жужжание фотосферы, опережая свои длинные тени.
В рубке он долго молчал, а я не решался спросить. Но и уходить было ни к месту. Мы долго сидели в темноте и тишине, под перещелкивание Кормчего Когитатора и гул корабля.
— Флота мне не видать, — сказал, наконец, Юра и снял фуражку.
Повернулся ко мне и посмотрел в глаза со всей решительностью, какая у него была. Немой вопрос застыл у меня на лице.
Пылаев тяжело вздохнул и наконец начал говорить, взяв с меня слово, что я хорошо обдумаю всю полученную информацию и только потом буду действовать.
— Даю слово, — говорю я.
А сам смотрю на то, как позади него на приборной панели маршруты на карте сходят с ума: сливаются, сплетаются, расплетаются, становятся цветком, затем птичкой — и вот уже едва касаясь экранов, словно балерина, вся в своих мыслях, танцует на панели Мифиида.