Джеймс говорит:
— Я приведу врачей.
Разбираться в том, откуда слышал бы его голос тот, кто находится под потолком, и откуда его голос доносится ко мне, и как такое может быть, выше моих сил. Во всяком случае, мне показалось, что он сам произнес эти слова.
Андреа опять откашливается:
— Филипп, ты не возражаешь, если я позвоню? Токио откроется через час, и когда они услышат, что в тебя стреляли…
Я обрываю ее:
— Не надо звонить. Поезжай туда сама. Лично. Вылетай первым же суборбитальным — на бирже это производит хорошее впечатление. Я так рад, что ты была здесь, когда я пришел в себя, — особенно тому, что хоть твое присутствие оказалось реальным. Но лучшее, что ты можешь для меня сделать постараться, чтобы «Цайтгайст» вышел из этой истории без единой царапины.
Говоря это, я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но не могу сказать, насколько успешно. Уже двадцать лет мы не любовники, но она по-прежнему мой самый близкий друг. Я и сам не знаю, почему мне так не терпится поскорее выставить ее… такое ощущение, что здесь, наверху, я выставлен на всеобщее обозрение и она может случайно взглянуть вверх и увидеть меня — нечто такое, что моя плоть обычно скрывает от чужих глаз.
— Ты так думаешь?
— Уверен. Со мной может нянчиться Джеймс, за это он и получает деньги. А я буду спокоен, только если буду знать, что ты присматриваешь за «Цайтгайстом».
На самом деле, едва она уходит, цена акций моей компании сразу начинает казаться чем-то совершенно абстрактным, далеким, о чем было бы просто нелепо думать всерьез. Я поворачиваю голову так, что человек на постели снова смотрит прямо «на меня». Я провожу рукой по груди, и почти все кабели и трубки, которые «заслоняли» меня, исчезают, и остается только немного смятая простыня. Я усмехаюсь, и это выглядит довольно странно. Как будто я вспоминаю, когда последний раз смеялся, глядя в зеркало.
Джеймс возвращается, и с ним четыре неопределенные фигуры в белых халатах. Когда я поворачиваю к ним голову, четыре фигуры конденсируются в две молодого мужчину и женщину средних лет.
Женщина говорит:
— Мистер Лоу, я доктор Тайлер, ваш невролог. Как вы себя чувствуете?
— Как чувствую? Как будто под потолком вишу.
— У вас еще кружится голова после наркоза?
— Нет! — Я едва удерживаюсь, чтобы не заорать: «Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю!» — но вместо этого я ровным голосом продолжаю:
— У меня не кружится голова. У меня галлюцинации. Я вижу все так, будто нахожусь под потолком и смотрю оттуда вниз. Вы меня понимаете? Я наблюдаю оттуда, как двигаются мои собственные губы, когда я сейчас говорю с вами. Я нахожусь вне своего тела, вот в эту самую минуту, прямо перед вами, — точнее, прямо над вами. Это началось в операционной. Я видел, как робот извлек пулю. Знаю, мне показалось, это был всего лишь очень подробный сон, и на самом деле я ничего не видел… но это продолжается до сих пор. И я не могу спуститься.
Доктор Тайлер твердо говорит:
— Хирург не извлекал пулю. Она не проникла в ваш череп, а только задела его. От удара кость растрескалась, мелкие осколки проникли в ткань мозга, но поврежденный участок очень мал.
Я с облегчением улыбаюсь, но тут же беру себя в руки — моя улыбка выглядит как-то непривычно застенчиво:
— Все это прекрасно. Но я по-прежнему здесь, наверху.
Доктор Тайлер хмурится (откуда я это знаю?). Она склоняется надо мной, ее лицо от меня скрыто, но информация каким-то образом достигает меня телепатия? Бред какой-то: те вещи, которые я должен «видеть» собственными глазами — те, которые я имею полное право знать, — достигают моего сознания каким-то непостижимым путем, а мое так называемое «видение» комнаты — смесь догадок и благих пожеланий — маскируется под безыскусную правду.
— Вы можете сесть?
Я медленно сажусь. Я очень слаб, но отнюдь не парализован и, неуклюже перебирая локтями и ступнями, постепенно принимаю вертикальное положение. Это усилие заставляет меня остро почувствовать каждый сустав, каждый мускул, каждую косточку — но острее всего ощущение, что все это соединено друг с другом так же, как всегда. Тазовая кость по-прежнему соединена с бедренной, и это главное, хоть «я», кажется, довольно далек пока и от той и от другой.