Тело мое перемещается, но поле зрения при этом не изменяется. Меня это уже не удивляет — с некоторого момента подобные вещи кажутся не более странными, чем то, что поворот головы влево не заставляет весь мир вращаться вправо.
Доктор Тайлер вытягивает правую руку:
— Сколько пальцев?
— Два.
— А так?
— Четыре.
Она закрывает свою руку от наблюдения с воздуха планшетом:
— А так?
— Один. Но я его не вижу, я сказал наугад.
— Вы угадали. А теперь?
— Три.
— Правильно. А теперь?
— Два.
— Все верно.
Она прячет руку от лежащего на кровати человека и показывает ее «мне», висящему под потолком. Трижды подряд я даю неверный ответ, затем верный, затем неверный и опять неверный.
Все это вполне логично: я знаю только то, что видят мои глаза, остальное чистейшее гадание. Итак, доказано, что я не наблюдаю мир с высоты трех метров над кроватью. Тем не менее спуститься мне так и не удается.
Доктор Тайлер неожиданно резким движением выбрасывает вперед два пальца, целясь мне прямо в глаза, и останавливает их почти у самого лица. Я даже не вздрагиваю — с такого расстояния это не страшнее, чем смотреть «Три простака».
— Рефлекс мигания сохранен, — говорит она, но я чувствую, что от меня ждали большего, чем мигание. Она обводит взглядом комнату, находит стул, ставит его рядом с кроватью. Потом она говорит своему коллеге:
— Принесите швабру.
Она встает на стул:
— Давайте попробуем точно определить, где, как вам кажется, вы находитесь.
Молодой человек возвращается с двухметровой белой пластиковой трубой.
— Это от пылесоса, — Говорит он. — В частном крыле нет швабр.
Джеймс держится в стороне, то и дело застенчиво поглядывая на потолок. Он начинает дипломатично проявлять беспокойство.
Доктор Тайлер берет трубу за один конец, поднимает ее кверху и принимается водить другим концом по потолку:
— Скажите мне, когда я буду приближаться к вам, мистер Лоу.
Труба угрожающе надвигается слева и пересекает поле зрения в нескольких сантиметрах от меня.
— Уже близко?
— Я… — Труба угрожающе скрежещет по потолку, и очень неприятно помогать нацеливать ее на себя.
Когда труба наконец накрывает меня, я подавляю клаустрофобию и заставляю себя посмотреть в длинный темный туннель. На его дальнем конце, в кружочке яркого света виднеется носок белой, на шнурках, туфли доктора Тайлер.
— Что вы сейчас видите?
Я описываю свои наблюдения. Неподвижно держа верхний конец, она наклоняет нижний конец к кровати до тех пор, пока не нацеливает его точно на мой забинтованный лоб и встревоженные глаза — странную светящуюся камею.
— Попробуйте… двигаться по направлению к свету, — предлагает она.
Я пробую. Скрипя зубами, скривившись от напряжения, я всеми силами стараюсь подтолкнуть себя вперед, в туннель. Обратно, в свой череп, в свою цитадель, в свою персональную комнату отбора. К трону своего эго, к якорю, на котором держится моя личность. Обратно домой.
Но ничего не происходит.
Я всегда знал, что рано или поздно получу пулю в голову. Это должно было случиться — я делал слишком много денег, мне слишком сильно везло. Глубоко в душе я понимал, что рано или поздно баланс должен быть восстановлен. И я всегда думал, что мой будущий убийца промахнется и я останусь искалеченным, лишенным речи, лишенным памяти — и буду вынужден бороться за то, чтобы снова стать самим собой, чтобы переоткрыть самого себя. Или пересоздать.
И у меня будет шанс начать жизнь сначала.
Но почему искупление оказалось облечено в такую форму?
Я легко локализую места булавочных уколов в любое место, от макушки до пяток, независимо от того, открыты ли мои глаза. И тем не менее я не заключен в пространстве, ограниченном поверхностью моей кожи.
Доктор Тайлер показывает мне-нижнему фотографии жертв пыток, смешные мультфильмы, порнографию. Я поеживаюсь от ужаса, улыбаюсь, возбуждаюсь — еще даже не зная, на что именно я «смотрю».
— Такое бывает, когда нет связи между полушариями, — размышляю я вслух. Больным показывают картинку, занимающую половину поля зрения, и они эмоционально реагируют на нее, но не в силах объяснить, что же там нарисовано.