— Когда мне было восемь, я заболел менингитом. Трое ребят из моей начальной школы подхватили его одновременно. Один умер. Мой друг Дэвид. Мне было так плохо, что я четыре гребаных дня провалялся в этом странном лихорадочном сне. Мой отец сидел у кровати, но Мередит была в разгаре громкого судебного процесса, поэтому держалась в стороне. Ни разу не навестила меня. Когда отец привез меня домой, я был таким слабым и измученным, поэтому он постелил мне постель на диване в гостиной, чтобы я мог смотреть телевизор. Мередит была в такой ярости, когда вернулась домой и обнаружила меня свернувшемся на одном из ее драгоценных белых диванов, что заставила моего отца отнести меня в мою спальню. Она оставила меня там в тишине, в темноте, одного на целую неделю, чтобы я мог «должным образом выздороветь». Она ни разу со мной не заговорила. Приходила горничная, которая даже не говорила по-английски, и насильно кормила меня, когда считала нужным.
Я в шоке от всего этого. Для начала, я никогда не слышала, чтобы Пакс говорил так много за один раз. И то, что он мне рассказывает — это чертовски ужасно. Мое сердце разрывается из-за него.
— Пакс?
Он игнорирует меня, подходит к холодильнику и достает пачку тортилий. Открывает ее и держит одну над открытым пламенем на плите, медленно вращая ее, разогревая.
— Когда мне было девять, у меня начались эти ночные кошмары. — Он громко выдыхает. — Я застрял в этом лабиринте и не мог выбраться. За мной гнались демоны. Монстры. Они пытались съесть мою гребаную душу. Ночь за ночью я кричал, кричал и кричал. Сначала Мередит перевела меня в самую дальнюю от них спальню, чтобы я не мешал ей спать. Когда это не помогло, она выливала мне на голову ведро ледяной воды, пока я еще спал, чтобы попытаться «вывести меня из этого состояния». В наказание мне приходилось каждую ночь спать в мокрой постели. И когда это не сработало, она отправила меня в центр лечения детской психиатрии в Коннектикуте, где они фактически использовали шоковую терапию для лечения…
— Боже мой, Пакс! Остановись! — Я не могу дышать. Я, блядь, не могу дышать.
Парень достает шарики из духовки и с еще одним громким лязгом опускает противень на столешницу. Он перестает рассказывать истории, но я все еще чувствую, как гнев исходит от него, как опасный электрический разряд. Он молча готовит буррито, все время двигая челюстью, а затем пересекает кухню и ставит тарелку передо мной на стол.
— Хочешь острый соус? — машинально спрашивает он.
Я таращусь на него, все еще не оправившись от всех тех ужасных вещей, которые он только что вывалил на меня.
— Нет!
Пакс пожимает плечами.
— Как хочешь.
Он снова закрывает рот и возвращается к плите, чтобы разогреть еще одну лепешку. Затем делает еще один буррито, на этот раз для себя, а когда заканчивает, поворачивается ко мне лицом, прислоняется к стойке у противоположной стены и начинает есть.
— Ну? — говорит он с набитым ртом.
— Что «ну»?
— Ешь. Остывает.
— Не думаю, что смогу сейчас есть. Как ни странно, мой аппетит, похоже, умер.
Он жует.
— Не реагируй слишком остро. Ты потеряла сознание, потому что была очень голодна. Помнишь? Ешь.
О-о-о, я собираюсь причинить боль этому парню. Невероятно расстроенная, я беру буррито с тарелки и откусываю от него. Удивительно, но это действительно вкусно.
— Она оставила меня там, пока мне не исполнилось одиннадцать, — тихо говорит Пакс. — Почти два года в учреждении для умственно отсталых детей. В конце концов, они выгнали меня, когда я поджог кабинет своего терапевта. И сказали Мередит, что со мной все в порядке. Я не был болен. Просто был мудаком. И, черт возьми, Мередит это не понравилось. Она пыталась проверить меня в трех других местах, на этот раз в Нью-Йорке, но они не приняли меня, основываясь на этом окончательном диагнозе. Сказали, что это неэтично. — Он откусывает еще один кусочек от своей еды. Я смотрю, как тот жует, а он смотрит на меня в ответ.
В конце концов, парень сглатывает и говорит:
— Вместо этого она отправила меня в школу-интернат. Сначала в подготовительную школу в Вайоминге. Потом сюда. Однако с тех пор она трижды помещала меня в разные учреждения с меньшими угрызениями совести. Обычно, когда я вызывал у нее неудовольствие. Они держали меня в психушке пару дней или неделю. Последний раз был в течении двух недель. Но теперь, когда я совершеннолетний, она больше не может заниматься этим дерьмом. Она, блядь, не посмеет. Так что вместо этого она измывается надо мной другими способами. Все, что она может придумать, чтобы вывести меня из себя или контролировать меня.