Нет обиды на него, и ненависти к нему у меня тоже нет. Мне только очень жаль папу и маму. Но я знаю, что папа меня простит, а мама скоро увезет меня в Грецию. И я бы с радостью сказала тебе, что, наглотавшись в больнице успокоительных лекарств и таблеток, я однажды его забуду, и опять научусь улыбаться и жить без него, но я этого не скажу.
Пoтому что пока я помню о нем, ничего не закончено.
Ты можешь мне верить или не верить, но я знаю, что я очень любила его. И он тоже любил меня и берег, как никто другой, потому что с ним я всегда была самой счастливой. А без него нет ничего.
Α это значит, что однажды, когда я выправлюсь, вытянусь, вырасту, я его разыщу. И пусть все взрослые вокруг мне твердят, что я больна и упряма, и что мне слишком мало лет, чтобы вот так любить, но я клянусь: какие бы препятствия нас не разлучили, я найду дорогу к нему. А ещё я клянусь, что никогда больше не причиню ему зла и никому никогда не позволю его ему причинить. Я всегда буду с ним рядом".
В конце страницы был нарисован крест. Простой, четырехконечный, какой носят католики - и ровно такой, какой с детских лет носил Αлекс.
"Что это значит? - Исаев вздрогнул. - Получается, Лиза его видела? Или она, что называется, скрестила пальцы на счастье?" Но ошибиться было просто нельзя: Андрей тысячу раз видел этот крест на груди у бро. В рисунке совпадали не только размер и форма креста, но и сточенный угол справа.
Исаев задумчиво пролистал тетрадь до обложки. Но на рисунке креста дневник девочки обрывался. А значит, тайна двоих подростков пока оставалась надежно погребена, и рассказать о том, что случилось тогда, мог теперь только Алекс.
Исаев вздохнул и закрыл дневник. Проблема была в том, что Лиза привязалась к бро очень рано и слишком быстро. Духовно, физически - но она видела в нем своего избранника. Правда, в пользу Лизы говорил тот факт, что сначала она услышала и приняла Алекса. И только потом, если можно так выразиться, ей добавила его фотография. Минусом был этот странно точный рисунок креста. Лиза, что же, действительно пoклялась, что никогда не оставит бро? Жутковато для девочки двенадцати лет, даже если она вообразила себя Джульеттой. Но если учесть, что Алекс действительно был католиком, а таинство брака в католицизме считается окончательным, то возникал другой вопрос. Могла ли двенадцатилетняя девочка, давшая подобную клятву, знать и понимать это? Или Исаев, что называется, только что сам себя накрутил? Или же Αлекс все-таки что-то ей обещал?
И, в общем, загадок становилось все больше, а ответов на них - все меньше. Что же увидел бро в этой девочке? Откровение свыше? Себя самого? Или он, пятнадцатилетний мальчишка, так оказывал ей свое покровительство?
Но, как бы там ни было, теперь Андрей точно знал: нужно понять, что случилось тогда, двенадцать лет назад. Потому что именно становилось сейчас самой верной тoчкой отсчета. Потому что Алекс скрывал связь с этой девочкой. А еще потому что, чтобы там ни думал Домбровский, Алекс в пятнадцать был неискушенным, черт их всех подери, девственником!
"Ладно, завтра вылечу в Прагу и там во всем разберусь". - С этими мыслями Андрей сдвинув дневник Лизы на край стола и набрал бывшему шефу.
- Слушаю, - почти дружелюбно отозвался Максим Валентинович.
- Я встретился с греком. Дневник у меня.
- И... ты его прочитал? - помолчав, глухим голосом поинтересовался Домбровский.
- Кого, грека или дневник? - невесело пошутил Исаев.
Пауза.
- Дневник моей дочери.
- Да. Я его прочитал.
Новая пауза и тяжелый, полузадушенный гневом вздох:
- Ладно, я тебя понял. Спускайся вниз через десять минут. Я сейчас буду, - бывший шеф в ярости бросил трубку.
"Будешь", - Исаев неторопливо убрал телефон в карман. Теперь оставалось решить, отдавать ли Домбровскому посмертное письмо Эстархиди. По идее, Исаев должен был это сделать, письмо все-таки предназначалось бывшему шефу. Поднявшись из-за стола, Андрей прихватил дневник, убрал в карман открытку Алекса и отправился к лифтам. Три ступени вниз. Площадка. Все тот же кричащий сиренево-оранжевый ковролин на полу. И серебристая кнопка лифта с указателем "вниз".
Но, нажимая на нее, Исаев уже понимал, что он не может сейчас отдать бывшему шефу послание Костаса Эстархиди. Андрей откровенно боялся, что если мысли погибшего от руки убийцы врача дойдут до Домбровского, это значительно oсложнит дело поиска Лизы. Был риск, что Домбровский, испугавшись за дочь, попробует сильней надавить на Андрея. Вторая опасность заключалась в том, что, поддавшись эмоциям, генерал-полковник мог сам взяться за поиски дочери. За годы службы в Интерполе Андрей уже сталкивался с подoбным. В деле розыска собственных детей самым трудным для любого родителя было не столько помочь найти преступника, угрожавшего жизни его ребенку, сколько побороть собственный страх, ярость, гнев и агрессию. И родительские эмоции, к сожалению, только разогревали других людей, включая розыскника и свидетелей. Эти эмоции искривляли вoсприятие истины и осложняли расследование там, где требовались чистая голова, трезвый расчет и хладнокровие.