Лишь только «ходячие» больные миновали их, Глеб снова открыл дверь. Алена развязывала слипшиеся от снега шнурки. Когда она подняла голову, ее глаза уже не смеялись, они были серьезными и очень грустными.
— На самом деле все это и печально, и противно, и… подло. Но у меня нет другого выхода, — тоскливо проговорила она, утыкаясь лбом в мокрый воротник куртки Глеба. — Я сейчас все расскажу тебе… и, возможно, ты отменишь наше венчание… и по-прежнему останешься единовластным собственником виллы… с уличным сортиром…
Спустя ровно сутки Алена после репетиции поднялась к себе в кабинет и увидела в приемной Егорычева, мирно распивающего чай с секретаршей Милочкой.
Сразу попытавшись проверить по лицу хотя бы легкие приметы его внутреннего состояния и конечно же натолкнувшись на совершенно индифферентное выражение, Алена поцеловала дядю Мишу в щеку и по тому, как Егорычев крякнул в ответ, поняла, что сейчас ей будет горячо.
— Пойдемте в кабинет? Или еще чайку? — неуверенно предложила Алена.
— А вы идите… разговаривайте, а чай я в кабинет перенесу… вот только заварю свеженький, — сказала Милочка.
— Мне кофе, пожалуйста, — попросила Алена и, пропустив Егорычева внутрь, плотно притворила дверь.
Михаил Михайлович прошелся несколько раз по комнате, потом развалился на диване, закурил и отрывисто произнес:
— Давай, Егоза, рассказывай. Здорово, я чувствую, напозволялась. Все в подробностях.
Алена метнула на Егорычева быстрый испытующий взгляд исподлобья:
— Она… умерла?
— Сегодня ночью. Я так понимаю, ты помогла.
Алена побледнела и, закусив губу, несколько раз отрицательно мотнула головой:
— Так говорить неправильно… Я просто вычислила ее и, когда шла в больницу, была уверена в том, что она попросит помочь. Я понимала, что для Джой это единственный выход. И ей не к кому будет обратиться, кроме меня. Но я не помогла ей умереть, это неверно, я поначалу, чисто эмоционально, даже отказалась, хотя в мой план это входило.
— А потом подумала и угробила американку? — резко продолжил Егорычев.
— Нет, — еще больше побледнев, ответила Алена. — Я обменяла ее жизнь, теперь уже ненужную и ей самой, на Севкину свободу.
— Ты понимаешь, что это не игра в дочки-матери и на тебя одну падает подозрение? Ты — единственная, кто мог принести ей лекарство, — зарычал Михал Михалыч, пропустив мимо ушей слова Алены о Севкиной свободе.
— Ничего подобного. Если капитан Пантелеев опытный сыщик, то обнаружит, что лекарство Джой получила через форточку. А под окном он найдет следы мужских ботинок с отчетливым рисунком — со вчерашнего дня осадков не было… Там же отыщется оброненная зажигалка — причем никакая не подделка, такие продаются только в Штатах… Ее посещала не одна я. Были сотрудники американского посольства — вот с ними пусть и разбираются. Тем более вчера меня к ней не пустили, а сотрудников посольства пустили. Потому что в американское посольство был звонок, что Джой Ламберти умоляет навестить ее, в каком бы состоянии она ни находилась, она хочет на всякий случай оставить им свою предсмертную волю.
— В письменном виде? — осведомился Егорычев.
— Естественно. В трех экземплярах. Один уже должен быть обнаружен капитаном Пантелеевым, другой — в руках американских граждан, а третий — так сказать, страховочный вариант — у меня в сумке.
Егорычев закурил новую сигарету, озадаченно взглянул на Алену.
— Ты в связи с чем-то упомянула Севу Киреева…
— Ну ты даешь, дядя Миша! — взвилась Алена. — Не «в связи с чем-то», а для чего я всю эту кашу заварила! Неделю назад театр обратился в следственный отдел с просьбой на несколько дней вернуть их вещдок — пистолет, из которого была застрелена Катя.
— Ну знаю… Сам содействовал… И не такой уж я старый пень, как ты полагаешь. Не думай, будто я поверил, что это для того, чтобы бутафорский цех изготовил один к одному такой же для текущего репертуара.
— Но они же поверили!
— Поверили! Потому что не знают, с кем дело имеют! И не предполагают, что главный режиссер театра — Алена Позднякова — авантюристка и криминальный элемент.
В дверь без стука протиснулась Милочка с подносом и удивленно застыла, услыхав последние слова полковника.
— Спасибо, Мила. Это Михал Михалыч с меня стружку снимает. Но мне с детства не привыкать…
Мила пожала плечами, напряженно улыбнулась и, поставив поднос на журнальный столик, удалилась.
— Ну вот, — вздохнула Малышка, — теперь всему театру будет доложено, что я авантюристка и криминальный элемент.