Я вздохнул облегченно. Понимая, что не будет человек лгать прямо в глаза. Наивность — неизлечимая болезнь.
— Бумага поднялась в цене безумно, картон тоже. Но у нас есть старые заделы, и на этой бумаге я отпечатаю твою замечательную книгу. Дай мне только пару дней — все проверить. И сосчитать. Сколько ты еще здесь будешь?
— Двенадцать дней.
Я подумал, что Тая меня даже не спросила, на сколько я приехал.
— Прекрасно. А теперь о хорошей новости: твое интервью со Скульптором уже набрано и идет в июньский номер. Алексей Наумович тебе покажет верстку.
— С удовольствием, — сказал седеющий приятный заместитель Артамона.
Он сузил глазки:
— Видишь, я свои обещания выполняю! Сначала опубликовал твое интервью с Поэтом в срок, потом с театральным Режиссером, теперь идет Скульптор. До выхода книги я хочу опубликовать еще несколько: нашим читателям очень нравится, а их миллионы. Твое интервью с Поэтом даже читали по радио, по ролям.
— Артамон, когда выйдет книга? — спросил я.
— А когда должна по контракту?
— Весной.
— Вот видишь!
— Завтра — 1 апреля. Что я должен видеть?
— Значит, издам летом, ничего страшного.
— Я хотел бы точнее определить сроки.
— Какие вы дотошные, американцы! Алексей Наумович, принеси, пожалуйста, набор его интервью со Скульптором. Я же тебя прошу, Алексей, дай мне несколько дней разобраться с типографией и оптовиками, и тогда я дам точный ответ.
— Хорошо, когда встретимся?
— Давай через пять дней, я хочу все успеть, у меня идет еще куча переговоров. Так что, не осуди, надо деньги делать!
Я кивнул. Принесли набор.
— Дорогой, дорогой, посмотри, как интервью красиво набрано. Я уверен, что ты хочешь почитать, мы дадим тебе отдельный кабинет.
Меня проводили. С чашкой чая.
Я взял белые с голубизной полосы набора и ужаснулся.
Все интервью было искромсано, переполото и перепахано, выброшены куски, и сцеплено по-новому на «живую нитку». Я себе представил, что гениальный скульптор с философским складом ума скажет. И мне стало нехорошо. Не говоря уже о количестве судебных исков в Нью-Йорке, с их мастерами-адвокатами. Любимое времяпрепровождение моей нации — судиться.
Я вошел в их кабинет.
— Нравится!? — спросил Артамон с улыбочкой.
— Вы тут в своем уме? Кто это правил и полосовал!
— Дубина.
— Говорящая фамилия.
— А что такое?
— Как можно так варварски уродовать и переделывать интервью с одним из умнейших людей века?
— Ну, надо было подсократить…
— Так это делаю я, автор, а не какой-то Дубина.
— Но он хороший человек.
— Да и фуй с ним. Какое это имеет отношение к мыслям и философии Скульптора? Когда вышло мое интервью с Поэтом в вашем еженедельнике, он попросту переврал мою фамилию. Едва я ему указал на это, он мне сказал: а какая разница! Ну если бы его назвать Бревном вместо Дубины, наверно, он обиделся бы? Артамон, ну нельзя ж таким «дубам» быть ответственными секретарями в редакции.
— Нам нравится.
— Но мое интервью в таком виде опубликовано быть не может. Или оно публикуется слово в слово, как в книге, или…
— Ты успокойся, Алексей, успокойся. Подумай эти несколько дней, а потом нам сообщи. Извини, мне надо бежать на переговоры, машина ждет внизу. — И он вылетел из кабинета.
Заместитель главного редактора спросил:
— Еще чайку, с сушками?
— Нет, спасибо, — сказал я и вышел.
Тая сидела в машине и читала одну из моих книг, которая позже станет ее любимой книгой.
— Это что — показуха?! — сказал я резко.
— Алешенька, у вас что-то не так в редакции? — спросила она мягко.
— Все не так, — сказал я, едва не прихлопнув себе дверью палец. — Дегенераты, безмозглые, олигофрены, дебилы, не прочитавшие двух книжек в своей жизни, лезут править литературное интервью с самим Скульптором. Но как?!
— К сожалению, это у нас осталось прежним. «На каждого мудреца довольно простоты».
Я невольно улыбнулся цитате и интонациям, которыми было сказано.
— Не расстраивайтесь, я вас люблю. — Она поцеловала меня в щеку. — Куда теперь, мой генерал?
— В «Отечественную литературу», издательство.
— Встреча с великим Джорджем Доркипанидзе…
Она осеклась под моим взглядом.