Я писал ей большие письма. Мне нужен был собеседник, мне нужно было выговориться, излиться. Я был совершенно одинок, в клетке, под колпаком. Квартира уже была не оплачена год. «Пиявка» затягивала петлю все туже и душила во всех судах штата. Выливая на меня такое количество грязи, лжи, помоев… Кредиторам я был должен миллион с четвертью (я владел четырьмя квартирами, домом и прочим). Приближалась розовая, в дымке, черта банкротства. Я знаю — черта не приближается.
Но она — приближалась.
К вечеру я сидел и писал актрисе очередное письмо, которые она настойчиво требовала в своих посланиях.
«Дорогая Иска!
Хочу начать со стихотворения Бальмонта, которое Мандельштам, к сожалению, раскритиковал абсолютно в статье „О собеседнике“. Но их „партия“ (или шарашка) Анна, Боря, Марина и Осип вообще никого не признавали, кроме акмеистов. А жаль.
Итак:
Мое любимое стихотворение когда-то…»
Так продолжалось пару месяцев, и я предложил это назвать:
«Переписка Актрисы и Писателя».
(Попытка интимной прозы.)
Пару раз я звонил ей поздно вечером, но никто не брал трубку. Видимо, спектакли. Но они кончались к десяти…
Актриса прилетела 15 июля в безумно жаркий день. Выглядела она ужасно, в укороченных расклешенных брюках, ядовитого цвета салатной майке. Несвежая помада на изломанных губах. И большой красный прыщ в середине щеки. Я вообще ненавижу прыщи… Органически.
— Что с вами случилось? — не удержался я.
— А что такое, Алешенька?
— Вы странно выглядите…
— Это вместо поцелуя?
Я едва успел уклониться от ее губ, она попала мне в щеку.
У нее была с собой одна сумка.
— А где ваши вещи?
— Это все.
— А что вы будете носить полтора месяца?
— Что-нибудь.
Меня начало раздражать ее безразличие. Ко всему и ко всем.
Потом, только позже, до меня дошло, почему она приехала без вещей…
— Так вы как-нибудь объясните мне ваш вид?
— Была трудная неделя перед отъездом. Надо было сдать квартиру на лето. Я жила у родителей, почти не спала. Волновалась. Последние спектакли.
Я не мог оторвать глаз от прыща. Он давил на меня.
— Вы не переживайте, Алеша, я приведу себя в порядок.
Нас ждала машина и мой шофер, который работал у меня в компании. В это время я не имел собственной машины. «Пиявка» своровала «Ягуар», нелегально подделав документы.
Гори всё пропадом — всё горело.
Я бросил ее сумку в багажник и сел рядом на заднее сиденье. Она хотела обнять меня, но я сделал вид, что неудобно перед шофером.
— Куда, гражданин начальник? — спросил он.
— На Риверсайд. Вас ждет с приемом подруга.
— Да?! Я так рада, что увижу ее.
«И я тоже», — сказал я про себя. Отпуская машину у подъезда.
Марианна — Таина подруга детства. Слегка крупноватая, как лось, полуяркая-полубесцветная блондинка, накрывает на стол. Приехали пара Таиных родственниц. Обед плохой, еда невкусная, я томлюсь духотой и разговором. И если в её первый приезд я не мог дождаться, когда она от подруги приедет ко мне, то сейчас я отдал бы все, лишь бы она осталась у подруги.
Я сидел, отчаянно скучая, и вдруг вспомнил день рождения Аввакума. Его жену.
Юлино лицо мне нравится — в нем есть русская утомленность. Таино лицо мне не нравилось, необходимо было, чтобы она все время говорила обо мне или о книгах. Чтобы я мог терпеть ее лицо и забывать, как оно выглядит.
— Тая, вы хотите остаться у Марианны? — спрашиваю я на всякий случай. — Вы целый год не виделись…
— Нет, Алешенька, мы с ней встретимся завтра. Я хочу жить у вас.
Мы распрощались, и я поймал «желтое» такси. Они все желтые — в Нью-Йорке. Таин прыщ был — красный.
Она раскрыла свою сумку и достала мне малюсенький томик стихов Ходасевича. Самый маленький, который я видел. Я не возражал, я понимал, что Ходасевич мне будет стоить полтора месяца жизни.
— Где все ваши вещи, что вы приобрели прошлым летом?
— О, кое-что продала. Я не думала, что они мне здесь понадобятся.
Я не знал, что подарки можно продавать…
— А в чем вы собираетесь ходить в театры, балеты, бары? Я подготовил для вас небольшую программу…