— Мне надо идти, — сказал я.
— Позвони завтра.
Я вышел в уже темнеющие предсумерки (есть такая пора)… и неожиданно стал плеваться. Потом вынул белоснежный платок, достал свой язык и стал им оттирать его. После чего подставил руки под водосточную трубу и стал их ожесточенно мыть.
Я был обпачкан. Я был весь в грязи.
Малинов сидит в кресле напротив и смотрит на меня.
— Алексей, прочитал только половину, дай еще несколько дней.
Рукопись действительно лежит на его столе, разломленная надвое.
— Михаил, у меня к вам есть один тревожащий вопрос, но я не могу называть имена.
— Да, Алеша, конечно, я все понимаю. Спрашивай.
— Со мной подписал контракт издатель одного крупного разваливающегося издательства, с неимперской фамилией. Вчера он известил меня, что нужна взятка…
— Я даже не спрашиваю сколько. Если я имею уши и правильно тебя услышал, то отвечу. Возьмет, что ни дашь. Но не издаст. Уже похожие прецеденты были. Я лично знаю, как минимум, три.
Я вздохнул облегченной грудью. Все-таки это прекрасное слово — свобода.
Я улетел из Империи на неделю раньше. Я больше ничего не хотел в этом апокалиптическом, прокаженном городе: ни его венерических заболеваний, ни своих романов.
(Да, Петербург — это, ленивый читатель, Петербург — можно было уже догадаться.)
Прилетел в Нью-Йорк в растрепанных чувствах, к вечеру.
Я взял свою любимую ручку и написал на белой бумаге название новеллы:
«АКТРИСА».
Ноябрь 1992. N.Y.N.Y.
Апрель — июнь 1995. N.J.
РАССКАЗЫ
Из цикла «Недетские рассказы»
После смерти
(Леночка)
По привычке, идя поздно вечером из школы (где мы уже считались старшеклассниками), я вошел в арку, прошел ее насквозь и вышел во двор нашего бесценнейшего дома. Двор был темен.
Слева у подъезда горела слабая лампочка.
За всю свою жизнь я не помню случая, чтобы в нашем дворе горели приличные лампочки, даром что первую зажгли чуть ли не в 20-х годах…
Дальше, в глубине двора, стояло несколько незнакомцев, куря, о чем-то переговариваясь и бросая долгие взгляды в сторону подъезда.
Под непервой лампочкой стояла и что-то пристально рассматривала на своей белой босоножке моя Леночка — мои первые чувства, объятья и страсти, моя первая в жизни — почти что — любовь.
Я хотел прошмыгнуть незамеченным, так как на данном этапе моей жизни (не моя) Леночка встречалась с моим закадычным другом Вовкой (в простонародье нашего двора — Воло; было еще и сложнонародье, которое его окликало Рыжий, но, думаю, вряд ли вам интересна иерархическая лестница нашего двора). Во многом я сам был виноват, что она встречалась с ним, потому и не винил ее ни в чем. Но с Воло у нас как-то что-то разладилось, дрогнуло, изменилось — чего-то не стало в нашей дружбе.
Однако проскочить не удалось.
Леночка взяла и кивнула мне милой головой. Что означало вполне естественное «здрасте». Для вас. Но не для меня. Потому что на данном этапе этой прекрасной жизни мы давно уже не приветствовались, а даже наоборот: старались не замечать существование друг друга.
Я искренне удивился ее приветствованию, но подошел к ней. И как-то совсем не к месту сказанул:
— А где Воло? Я что-то давно его не видел?
Она также искренне… не удивясь, просто произнесла:
— Он с отцом на рыбалке, уехал на несколько дней.
И без связи с предыдущим вдруг быстро добавила:
— Мне надо идти к бабушке, ты не мог бы меня проводить?
Ну, прямо, Красная Шапочка и Серый Волк.
— Я одна боюсь, уже поздно, и темно на улице…
Она умолкла, не договорив. Честное слово, вечер удивительных загадок и искренних откровений. Я не любил никого никуда никогда провожать. Мне просто очень тоскливо всегда потом возвращаться одному и думать, что туда я был вдвоем. Она это прекрасно знала, я говорил. Хотя нам и провожаться особенно некуда было: жили в разных концах одного большого двора. И потом, я себе представить не мог, что она может чего-то бояться. Ее и обидеть-то никто не посмел.
Ничего толком не поняв, я по привычке (как много у меня всяких разных привычек) взял ее за руку и двинулся в путь. Мы миновали нашу арку, перешли проспект и углубились в бесчисленные лабиринты улочек нашего маленького, но тем не менее миленького провинциального городка.
Она молчала, я не настаивал на обратном. Руку свою она незаметно, ну, просто совсем как-то незаметно, убрала. Мне стало немножечко грустно, ах, да что я вру, мне стало грустно и очень обидно: я не привык еще. А может быть, долго, а может быть, никогда не привыкну.