– Разве женщины бывают? Я бы пошла.
– Я вообще-то тоже нигде не видела. Но ты узнай, вдруг бывают. А если до сих пор не было, ты будешь первая. Представляешь, как было бы здорово? В Москве, кажется, есть цирковое училище – напиши туда, спроси.
Валя вдруг почувствовала, что Черенкова задела самое живое в ней, самое трепетное. Надя была первая, с кем заговорила она на эту тему. Подумав немного, Валя сказала уже серьезно, видно, давно наболевшее:
– Видишь ли, Надежда... Я недавно с Наташкой Ивановой видела по телевизору одну американскую актрису... ну, помнишь, в той передаче, в субботу? Мне актриса очень понравилась, я над ней так хохотала, что с дивана свалилась. А Наташка пренебрежительно сморщилась и сказала: «Боже, что она с собой сделала? Мне ее жалко». Так вот я не хочу, чтобы так же говорили обо мне, и так же жалели меня. Будь я мужчиной, наверное я бы всерьез занялась этим. Но быть клоуном женщине... Как-то не хочется быть посмешищем в глазах окружающих. То, что я делаю сейчас – это так, шутки ради: «народ смешу» и всё. Я окончу школу, институт какой-нибудь, буду работать, повзрослею, и всё пройдет. А если не пройдет, это мне же будет обузой.
– Ну, во-первых, не знаю, может быть твоя американская актриса действительно кривлялась, я не видела. Это, видишь ли, разные вещи. Существует некая черта, за которой уже начинается фиглярство, ее нужно чувствовать и нельзя переступать. Вот скажи, на Фаину Раневскую или Рину Зеленую тебе противно смотреть?
– Что ты?! Это мои любимейшие актрисы! Это же чудо что такое!
– Вот видишь. Ориентироваться нужно на высокое, а не на низкое.
– А ты умеешь определять: высокое, низкое?
– Это, наверное, дело твоей культуры, воспитания.
Ах, как книжно и умно могут разговаривать подростки, играя во взрослые «интеллектуальные» беседы, несколько рисуясь собственным красноречием и остроумием.
– А во-вторых, что касается твоего нежелания быть «посмешищем» – то это предрассудки, – спокойно продолжала Черенкова «интеллектуальную беседу». – Тебе какая-то Наташка ляпнула глупость, а ты и скукожилась, испугалась. Нужно иметь еще и мужество нести свою неординарность, и даже не бояться пойти на конфликт, если это потребуется для твоего самоутверждения. На свете немало дураков, тебе уже пора это понимать, и не слушать их. Слушай только себя. А в тебе прирожденный талант комика. Вообще – тема шутовства, клоунства – очень глубокая и интересная. Ты подумай об этом.
До этого с Валей еще никто так не говорил. Милая Черенкова, где ты теперь? Как, оказывается, нам необходимы порой именно те, кто верит в нас! Особенно в трудные минуты, минуты выбора. Как не хватает порой Валентине ее трезвого, без иллюзий – по крайней мере, без оголтелых иллюзий – ума, ее взглядов на жизнь, ее разговоров, ее взрослости – а Валентина всегда тянулась к друзьям более взрослым, быть может, от ощущения в себе «вечного ребенка». Как непростительно мало они общались, открыв друг друга и сблизившись только перед самым окончанием школы, после которой расстались, быть может, навсегда. Валентина пыталась ее потом разыскать, но безуспешно: их семья выехала из города, и никто толком не знал, куда. Как много она могла бы дать Валентине, как не хватает ей часто подобного друга. А ведь когда рядом хотя бы один такой Друг – считай, что тебе в жизни повезло.
Как повезло Валентине, что она встретила Свету, с ее энергией, ее верой в искусство. А тогда, в своей одинокой юности, Валентина чувствовала себя обворованной, замыкалась в себе, все свои чувства выражая в игре, всё чаще, когда оставалась одна. И если бы не Светка, которая «подобрала» ее, неизвестно, как сложилась бы Валина судьба.
«Чтобы творить, нужны "болевые точки". Счастливая сытая жизнь никогда еще не способствовала творчеству».
Это вычитанное и выписанное Валентина помнила всегда, часто утешая себя этим в тяжелые минуты. Она считала: значит, так нужно, чтобы были «болевые точки», это – условие. И стойко принимала это условие. Вот «сытой» жизни не было никогда: вечная неустроенность, неприкаянность.
Но с другой стороны – разве сейчас не сплошная «болевая точка»? Почему же не творится, не играется?! Здесь, пожалуй, другое: странное равнодушие ко всему, а это своего рода покой. Равнодушие – это не боль. Равнодушных искусство не терпит.
«Часто ненависть к собственной бездарности, к собственным несовершенствам служит мощным рычагом для преодоления этих качеств (пусть порой преувеличенных, мнимых), заставляет с остервенением карабкаться вверх, боясь остановиться на достигнутом».
Это уже ее, Валентинино, ее собственная мудрость, которую по крупицам собирала она всю свою еще недолгую жизнь, и записала, чтобы однажды, когда-нибудь – вот сейчас, например, когда тяжело, когда нужно что-то делать – перечитать и заново что-то понять. Она должна возненавидеть собственное равнодушие, расшевелить себя – в этом, быть может, ее спасение.
Для актера важно обаяние; но чтобы обаять, надо любить: театр, спектакль, зрителя. Где теперь ее Светка? – она бы опять, как тогда, заразила ее этой любовью: у нее-то она была неиссякаема.
Светлана появилась в ее жизни, когда Валентина, окончив школу и так ничего для себя не решив, приехала в большой город, где не было у нее никого, но был театральный институт. Валентина боялась к нему приблизиться, но знать, что он где-то совсем рядом, было приятно. А пока она устроилась на фабрику рабочей. Здесь она и встретила Свету. Они подружились, находя много общего друг в друге, и то, что им нравилось в людях вообще, тоже находили друг в друге. Света была влюблена в театр, актеров. Может быть, так всю жизнь и играла бы Валентина одна перед зеркалом, может быть когда-нибудь и решилась бы пойти в театральную студию, но в институт! – никогда, если бы не Света.
Света приехала из областного центра, была старше Валентины года на два и у себя дома давно занималась в студии при театре. Эта студия со временем обещала влиться в труппу театра, но театр сгорел, студия распалась. Света горько называла себя «актрисой погорелого театра». Она приехала пытать свое счастье в театральный институт или просто куда удастся, лишь бы быть на сцене или в кино. С собой она привезла целый чемодан подшивок «Советского экрана», «Спутника кинозрителя», несметное количество фотографий актеров и книг по театру. В общежитии вся комната, где жила Света, была обклеена фотографиями актеров и кадрами из кинофильмов.
Света было девочкой с развитым художественным вкусом, неплохо рисовала, чувствовала музыку, поэзию, понимала красоту, умела одеваться, обставлять и оформлять комнату и находить в людях хорошее. У нее была броская внешность; Света умела нравиться и располагать к себе. Она «открыла» Валентину и перетащила ее к себе в комнату. Света увидела в Валентине, как она потом рассказывала, то актерское начало, которое искала и ценила в людях прежде всего. Она стала таскать подругу по театрам, кинофильмам, причем по своему выбору. Валентина, выросшая в провинциальном городке без театра, воспитанная большей частью радио и кино, а порою и улицей, отличалась своим довольно эксцентрическим вкусом; Света это видела и старалась направить его в нужное русло, а где надо, тактично поправить или подсказать.