Валентина налила и поставила на огонь чайник, подошла к своему «холодильнику», но забыв – зачем, уставилась в ночное окно: «Может, в библиотеку сходить, взять что-нибудь о театре, актерах? Может, найду что-нибудь для себя?»
Хотя сколько она таких книг перечитала!
Она опять прошла в комнату – вон несколько полок уставлено, все об актерах. Провела рукой по уже запылившимся корешкам: «Актеры советского кино» – почти все выпуски, тщательно выискиваемые в книжных магазинах и букинистических отделах. «Актеры зарубежного кино» – с их со Светкой кумиром юности – Барброй Стрейзанд, – бессчетно бегали на ее «Смешную девчонку». Журналы «Искусство кино» – одно время выписывала, была в курсе киношных событий, что и кто снимается, – сейчас всё забросила. Кипы «Театральной жизни», «Театра», даже «Эстрады и цирка». В углу – от пола и почти до самого потолка – стопа «Советского экрана» за несколько лет, многие еще Светкины. Так, пойдем дальше... Монографии, монографии... «О Комиссаржевской», «О Марии Савиновой»... Ермолова... Тарасова... Ах, какие все великие, ах, какие прославленные. И у всех, судя по их жизнеописаниям, всё было так гладко, так великолепно; жизнь – сплошной триумф: гастроли, поклонники, аплодисменты, корзины цветов. Неужели так возможно?! Может, у кого-то и замечено вскользь: «творческий кризис». Мир рушится! – а об этом – вскользь, так сухо, обыденно: кризис, мол, творческий, бывает... Может быть, и у нее, Валентины, самый что ни на есть обыкновенный творческий кризис, быть может, и о ее теперешнем состоянии кто-нибудь когда-то напишет в двух словах: «творческий кризис?»
...А здесь у нас что? Бояджиев. Хорошо, восторженно пишет об актерах, спектаклях. Так и нужно: если тебя что-то потрясло, кто-то взволновал, об этом нужно говорить. Актеру это необходимо – для этого он и выходит каждый вечер на сцену, и живет, – чтобы сначала потрясти, а потом слушать об этом комплименты. Когда ему перестают говорить, что его любят, что им восторгаются, он начинает чахнуть. Впрочем, как и любой другой, просто – человек.
...Комиссаржевский. «Статьи о постановках, очерки, заметки»... Вряд ли здесь что... Хотя... вот! – даже карандашом подчеркнуто:
«Театр, как любовь! Чтобы ее сохранить на долгие годы, нужны непрестанные усилия всей жизни. Иначе она уходит».
Вот то, что нужно! Это же о ней, о Вальке! Вот, оказывается что: усилия нужны, ее усилия, значит, нужно всё-таки что-то делать.
Когда-то подчеркнула просто как понравившийся афоризм, не думала, что когда-нибудь так близко коснется ее, так нужно будет сейчас. «Усилия всей жизни...» Значит, так вообще бывает, не с ней одной. Одну любовь – к Игорю – она потеряла безвозвратно, черт с ней; но театр нужно спасать во что бы то ни стало, иначе всё просто теряет смысл.
Какие же это усилия, что от нее требуется? Где найти ответ на этот вопрос?
– Валя, чайник кипит! – громкий шепот и поскребывание в дверь заставили Валентину вернуться в свою комнатушку от взлета к только что открытой истине.
Сосед по квартире – такой же полуношник. Жена, двое детей, все в одной комнате. Сидит ночами за шкафом, при свете ночника роман о строителях пишет. Частый Валин ночной собеседник, когда, сбежав ненадолго со своей «сладкой каторги», выходит на кухню курить. Далеко за сорок, лысеет уже – поздновато, вроде, начинать писательскую карьеру. Днем то сидит в какой-то строительной конторе, то по объектам мотается, а ночами пишет вот... И тоже, поди, воображает – то взлетает высоко и парит на недосягаемых высотах своей зашкафной мечты – дух захватывает, то ниспадает низко и больно во весь этот коммунальный быт: крикливой жены, нервных детей, скандалов, либо маразмов своей работы – рассказывает о них Валентине во время их ночных бдений. И тоже ведь ищет, мучается, что-то важное, свое, выстраданное хочет поведать человечеству из-за шкафа. Как романтично всё это называют: ах, «муки творчества», ах, «творческий полет». Но что действительно стоИт за этой красивостью, знают лишь испытавшие на себе эти и муки, и полет.
Путь наверх – труден, он требует всего тебя, без остатка. Он не хочет делить тебя ни с кем – ни с родными, ни с близкими; он ревнив к творим привязанностям, любовям, всегда ставя жесткий выбор. Как часто, порой просто по мягкости характера, выбор делается в пользу близких – тех, кто, как нам кажется, в нас нуждается.
Вот сосед – добрый, лестничных кошек кормит (Валентина, вечно занятая собой, вся в своих мыслях, работе, вспоминает о том, что они тоже едят, лишь когда сосед выносит им что-нибудь на ночь в блюдечке – хлеб, покрошенный в сметану, подогретое молоко), – наверное, думал, что уже сделал навсегда свой выбор в пользу семьи, а ближе к пятидесяти годам всё-таки за шкаф потянуло – в свою пользу. Да в своюли? Разве ни есть величайшая жертва – отрекшись от мира, уйти в собственное уединение – только уже на более высокой ступени понимания: что же есть истина, а что – суетность в этом мире? И наверняка счастлив он в своей зашкафной жизни так, как не был счастлив ни с женой, ни с детьми. Там, за шкафом, он и Великий Открыватель Вселенной, и Единственный ее Властелин. Что может сравниться с этими ощущениями в обыденной жизни?
Привязанности много дают, но и многого требуют взамен – силы, времени; художник должен быть свободен и независим от привязанностей, а это – и жесткость, и эгоизм. Только вот обратная сторона этой независимости – одиночество; только разве можно вполне быть свободным от привязанностей – живой человек-то?
«Нужно поговорить с Таткой», – подумала Валентина.
Татьяна, или как ее все называли: Татка, была художницей у них в театре, Валиной подругой. Валя относилась к ней скорее как к старшему товарищу, хотя разница в возрасте была не слишком велика. Более того, Татьяна была для нее неким жизненным ориентиром: Валя верила ей во всём и принимала ее мировоззрение как «правильное», во многом чувствуя на себе его влияние.
Сейчас у Татьяны была надомная работа, уже несколько дней она не появлялась в театре, и Валентина решила ей позвонить: та наверняка со своим «совиным» режимом сидит в «тещиной комнате» перед мольбертом, либо на кухне корпит над эскизами.
– Татк, это я, Валентина. Ты когда появишься? Поговорить бы надо.
– На какую тему?
– На тему: «со мною что-то происходит»...
– Ну разродилась наконец. Валька, я сама вижу, ты в «улёте» какая-то. Но не в моих правилах лезть в душу, пока не пригласят. Погоди, в ванную телефон перенесу: у меня спят уже все.
Так сидели они еще долго – Валентина, в коммунальном коридоре, накрывшись жарким пальто, чтоб не будить соседей, и Татьяна – на краю ванной, возбужденно оря порой в трубку:
– Я видела твои недавние спектакли: дохлая ты; я думала, из-за Игоря. Я же помню тебя прежнюю: твоей энергии на два театра с лихвой хватило бы. Я тогда еще поражалась: будто моторчик в тебе заведен...