You can’t unscramble eggs.
Нельзя из яичницы снова сделать яйцо.
От синьоры Марии не укрылось, что в этот день с её странной постоялицей словно что-то случилось. Она накрыла стол на крошечном балконе и пригласила исхудавшую русскую на фокаччо с белым вином.
- Спасибо, синьора Мария.
- Тётя! Называй меня уже тётя Мария. Поешь, а то совсем дошла.
- Что это?
- Фокаччо – лепёшки с сыром, травами и оливковым маслом. И божественный Rossese di Dolceacqua, лучшее розовое вино нашего побережья.
- Действительно божественный вкус, – заметила Алиса, отпивая глоток.
- Давай-ка, рассказывай. Ты живёшь тут давно. Не загораешь. Не работаешь. Никуда не ходишь, только звонишь куда-то и плачешь. О чём или о ком ты льёшь слёзы, детка? – участливо спрашивала её синьора Мария.
Алиса покачала головой. Но постепенно, откусывая от ароматной масляной лепёшки и отпивая вино из бокала, она, путая слова, на дикой смеси русского, итальянского, французского и английского рассказала о том, что с ней случилось.
Она снова и снова подливала себе вина в бокал, и уже не рассказывала о своей доле, а проклинала мужа, угрожала свекрови и строила планы мести. Наконец, она прилегла на локоть и уснула прямо за столом.
- Русская! – вздохнула синьора Мария, – совсем не умеет пить.
Она отвела девчонку в постель.
- Но, надо сказать, обошлись с ней подло, надломили мою бедную девочку.
Итальянка погасила свет, укрыла Алису одеялом и вышла. На следующий день она не пошла в гостиницу – у неё был выходной – и предложила Алисе сходить с ней в церковь Святой Маргариты Антиохской, в честь которой был назван город.
Алиса молча накинула предложенный платок и пошла в католический храм, будучи православной. Какая разница, где возносить молитвы? Тем более, она решила больше и не молиться – как она сказала мужу, решила больше никого и ни о чём не просить, даже Всевышнего.
В храме она вдруг ощутила невероятное успокоение. Было очень тихо в стенах старинного здания, украшенного росписями, и стало очень тихо в её душе.
Она поразилась истории жизни и смерти святой Маргариты и вдруг примерила её судьбу на себя. «Что ж, по крайней мере, меня не раздевали и прилюдно не секли прутьями, не жгли, не топили, не протыкали трезубцами и не бросали в яму с чудовищами, требуя, чтобы я отреклась от своего избранника!»
Домой она вернулась немного приободрившейся. Синьора Мария насторожилась, повернув ключ в двери, а потом охнула и оказалась в объятиях молодого парня в майке и брюках с полотенцем на плече.
- Сынок! Николо! Добро пожаловать домой, бездельник!
- Здравствуй мама! Я знал, что меня отругают, но не прогонят.
- Оставайся, оставайся! Хоть на глазах будешь. Дочка, это мой сын, Николо!
- Паганини? – разуваясь, спросила Алиса.
- Амати, – с ходу съязвил парень, разглядывая её.
- Романо, дочка! Наша фамилия Романо. Мои предки были из римлян, но уже два поколения как наша семья живёт в Лигурии, на этой благословенной земле.
Сын синьоры Марии занял крошечную комнату в трёхкомнатной квартире, не особо потревожив воображение съёмщицы матери. Вечером Алиса с его матерью снова ужинали вдвоём, потому что парень, которого полгода не было в городе, ушёл по друзьям.
- Он совсем как ты, дочка. Уехал за смазливой девчонкой в Венецию, а она повертела хвостом и дала ему от ворот поворот, когда её родители сосватали ей сына прокурора. Мой мальчик ходил к её семье, говоря, что и он всего добьётся, но по нему же видно, что он простой парень! Его прогнали.
- И что теперь?
- А что ему? Будет работать в кафе как раньше. Прямо под нашей квартирой кафе старика Джузеппе Пепе. Николо работал у него – делал закупки, готовил пиццу и развозил заказы. Начнёт всё сначала, а там посмотрим. Он молод, устроит жизнь. Дай бог, чтобы и ты нашла себе занятие.
- Вы правы. Я подумаю над этим, – Алиса помыла посуду и ушла к себе.
Ночь она не спала. Она слышала, как вернулся за полночь парень, её товарищ по несчастью, такой же отвергнутый семьёй своей возлюбленной, как она.
Утром она пошла на пляж, на котором недавно ночевала. Днём он казался таким романтичным. Она пригляделась. Розовые и бежевые стены домов, ярусами прилепившихся к скале, напомнили ей многоярусный зал театра Вахтангова, а башня старинного маяка показалась огромной перевёрнутой люстрой.