Первого декабря она сама напекла пирогов с разными начинками и пригласила мужа с тётей Марией за стол.
- Что за праздник, дочка? – спросила свекровь.
- У меня день рождения. Сегодня мне исполнилось двадцать пять лет.
- О, дорогая!
- Только не поздравляйте меня, тётя Мария.
- Но почему?
- Это и день смерти моей матери. Она умерла, давая мне жизнь.
- О, дорогая! Мичина моя. Я и не знал! – воскликнул Николо.
- Я и не говорила. И не называй меня кошкой!
- А как тебя называть, мичина? – поддел он жену.
- Папа звал меня лисёнком.
- Я за всю жизнь не видел живьём ни одной лисы, карина моя. Зато я видел кошек. Ты такая же грациозная и независимая, мичина! И такая же злобная и шустрая, когда выпускаешь коготки, – улыбнулся он, перехватив её кулачок.
Они отметили её день рождения очень тихо и пошли спать. Жизнь пошла своим чередом, но Николо видел, что его молодая жена всё чаще становится печальной и задумчивой, всё чаще задумавшись стоит у окна, не видя и не слыша ничего и никого вокруг себя, всё чаще берёт в руки привезённую из Турции скрипку и играет печальные этюды, от которых словно кошки на душе скребут…
«Моя карина, моя красавица! О чём она думает? Чего ей не хватает?»
Наконец он решился. Высчитав время, когда мать будет на смене, а жена дома, он оставил пиццерию на хозяина и просто подпоил её, разговорив…
Всем приятного чтения. Продолжение скоро.
Незабывайье ставить звёздочки - они освещают мне путь.
Глава 11. Межсезонье и сезон
Can the leopard change his spots?
Может ли леопард изменить свои пятна?
Как-то в конце декабря он забрал её из гостиницы на такси.
- С ума сошёл? – ласково попеняла она ему за расточительность.
- Мы торопимся, карина моя! Очень торопимся.
И он рассказал ей, что в Портофино собралась куча элитной публики из Италии и Европы отметить рождество и новый год, и он договорился с администрацией одного отеля, что организует концерт итальянской музыки – с оперными ариями, народными песнями и современной эстрадой.
- Так что скорее переодевайся во что-то их тех шмоток, что ты притащила из Османской золотой клетки, и поехали на этом же такси в Портофино.
- Я-то тут при чём? Ты хочешь сводить меня на концерт?
- Глупая мичина! Ты и есть концерт! Ты будешь петь в зале отеля!
- НИ ЗА ЧТО! Ты спятил!
- Не выйдешь на сцену – заплатим неустойку. Огромные деньги, мичина.
- Николо!
- Не кричи, карина моя! У меня уши лопнут.
- Но я ничего не готовила! Я плохо знаю язык! Что я буду петь?
- А что ты поёшь каждый день?
- Но не по полтора часа!
- Бывало и дольше. Собирайся. Я возьму гитару, и у тебя будут передышки. А на эти деньги мы сами сможем снять номер в том отеле, и ты будешь неделю завтракать со звёздами Голливуда.
- Будь ты проклят, – простонала она и кинулась одеваться.
Спустя пару часов она уже стояла на ярко освещённой сцене в зале ресторана элитного отеля в атласном белоснежном платье с глубоким декольте без плеч, с элегантным узлом рыжих волос под сеткой, заколотой жемчужными заколками, в дорогих золотых серьгах с алмазными подвесками и колье.
От восхищённых взоров её отделяла стойка микрофона.
Она пела оперные арии своим слабым звенящим сопрано.
Затем исполняла современные хиты итальянской эстрады, а Николо, одетый как морячок со списанного корабля, пел народные итальянские песни о любви, сорвав с себя берет с помпоном и прижимая его к груди.
Со стороны они казались неравной, но восхитительной парой влюблённых, которых разлучили. Она играла и на скрипке, причём сыграла и «Марсельезу», и «Шехерезаду», и «Цыганочку». Николо сыграл на гитаре «Тореадора».