Так и стоят. Один кричит, другая кивает.
…Просто и ясно жить в деревне. А заблудиться можно у самого дома. Тогда всё перед глазами смешается. Весь мир за минуту превращается в бескрайний луг да в непроходимые заросли сирени. Ни дома, ни следов к дому.
Мальчишкина рука с кружкой тянется к большой теплой лошади. А травы за ноги держат.
Доверчивая душа лошади жаждет познать братскую душу своего маленького гостя. А цепь не пускает. Тёплое дыхание лошади не успевает сушить горькие слёзы мальчонки.
Прибежали мы на крик. Освободили Антон Антоныча из плена травяного и очень удивились: он почти не разлил молоко!
Взялись всё трое за руки, подошли к лошади. Вылил я молоко в бабушкины ладони, лошадка втянула его мягкими губами и языком прошлась по ладоням.
Когда-нибудь я расскажу внуку эту историю.
Надо знать, что тебя любят
А могу и другую рассказать, похожую — про птенцов куропатки.
…Тучи плывут над вечерним ячменным полем. Бежит в ячмене семейка маленьких куропаток — десять штук. Маму догоняют.
Робкая серая стайка в густом жёлтом поле.
Ворона боятся. Лисы бояться. Шмеля боятся. Ветра боятся.
Бегут, падают, друг на друга натыкаются, маму зовут. Крылышки топорщат, сами себе мешают.
Легко в высоком ячмене заблудиться.
Но перед самым заходом солнце разорвало тучи, наклонилось к ячменному полю осветило его так, что стало все видно!
И птенцы весело побежали на крик матери.
Повзрослеет Антон Антоныч хотя бы ещё на один месяц — сам найдёт в травах дорогу домой. И до лошади сам дойдет.
Сирень будет душистым маяком. Липа старая маяком-жужжащим: в ней пчелы работают. Сухой тополь — вороновым маяком, с него ворон на бабушку смотрел. А малинник дикий на берегу Першокшны пусть будет маяком сладким.
Пойдёт мальчишка к лошадке и почувствует, как к нему прикасается Сама Жизнь. Душистая, цветная, поющая, летающая, текущая, светящаяся. Почувствует мальчишка, как любят его вода и воздух, день и вечер, земля и травы, ночь и утро, дом и бабушка, луга и облака.
А потом пусть ещё месяц пройдет, и поймет Антон Антоныч главное. На самом-то деле надо знать очень немного.
Надо знать, что тебя любят. Надо понимать, что твоя кожа, а что только одежда твоя.
И мир, любя, прикоснётся к твоей сути — к самому главному в тебе.
Ты поймешь это, не волнуйся.
Ласточки утром
— Антон, вставай! Ласточки играют.
Прозрачным солнечным утром в высоком небе играют касатки — деревенские ласточки.
Лихо планируют друг другу навстречу, гладко расправив крылышки. А то идут рядом, все вместе и вдруг веером расходятся над землею с весёлым свистом.
Блестят на солнце перламутровые грудки. Переливаются под солнцем иссиня-чёрные головки и крылья. И всё же в солнечном луче ласточка отливает золотом. Золотое мгновение — и она снова вороная.
Я вспоминаю старинную загадку про ласточку: «Шитовило-битовило, по-немецки говорило, спереди шильце, сзади вильце, сверху синенько суконце, с исподу бело полотенце».
А чуть позднее, часов в восемь утра, обрываются игры ласточек. Исчезает их беззаботность и веселье.
В небе появляются сверхзвуковые истребители. Они тоже любят тренироваться в хорошую погоду. Когда истребитель переходит с нормальной скорости, дозвуковой, к скорости сверхзвуковой, возникает тяжёлый, как близкий пушечный выстрел, воздушный удар. И ласточки пугаются. Неужели не привыкли?
А можно ли к такому привыкнуть? Даже человек пугается.
И вот уже не щебечут, не свистят наши ласточки. Они бестолково трещат и безрадостно носятся вверх-вниз, вверх-вниз.
Ласточки привыкли к солнцу, к тёплому дождю, даже к грозовым молниям. Воздушный удар сверхзвукового истребителя для них как звук охоты и беды. Разве к такому привыкают?
А как страшно, наверное, ласточкиным птенцам…
Снова бросается самолёт на сверхзвуковой барьер.
И вздрагивают наши дома, стодолы, стога, колодцы.
Вздрагивает высокий обрывистый берег Лакаи — вместе с седыми елями, корабельными соснами, старинными берёзами.
Как убитая, с треском падает в воду красавица ель. Её корни безжалостно выворачивают-отваливают мшистое тело древнего берега. Неуклюже переваливается полуживая глыба песчаного откоса, прошитая лопающимися корнями, и сползает в воду. Тоже, как убитая. Сползает и тонет вместе с норами ласточек-береговушек, с птенцами.